Каждое село теперь готовилось к обороне, создавались народные дружины по борьбе с диверсантами-парашютистами. В сельсовете не смыкая глаз дежурил Гнат. Ом там жил, там спал, туда дети приносили ему поесть. Жена просила, молила хоть ночевать дома, потому что и ей и детям жутко одним, ведь хату могут спалить, детей поубивать. Но Гнат стоял на своем: «Ты, знаешь-понимаешь, частный сектор, а я за весь сельсовет отвечаю». Гнат мог драться хоть с целым батальоном: по бокам два нагана в брезентовой кобуре, за плечом винтовка, на поясе граната и кинжал, который он выменял у бойцов за два куска сала и пять пачек махорки. Дороговато обошлось, зато ведь кинжал! Быка насквозь проткнет. Гнат вооружился не только сам, но вооружил и свою дружину. Кузь, Бовдюг и Гаврило Вихорь получили берданки и дробовики. Одноглазый Кузьма, сроду не служивший в армии ни у белых, ни у красных, лучше управился бы с цепом, а ему дали винтовку и посадили в коридоре сельсовета охранять Гната, на случай если тот заснет.
Сначала Кузьма томился без дела, а потом приспособился: постелил в углу соломки, принес из дому свитку — укрываться — и спокойно спал всю ночь, примотав к себе «ружжо»,— чтобы никто не украл. А чтоб Гнат не застал его врасплох, придумал такую механику: привязал к дверям порожнее ведро. Как только начнет Гнат отпирать двери и ворочать засовами, ведро и забренчит. Кузьма тогда живо встает и встречает Гната «во фрунт». Нужно сказать, что только грохот жестяного ведра будил Кузьму в любой час дня и ночи: когда-то, еще в молодости, оглушило беднягу громом. Без ведра его разбудить невозможно, поэтому пустые ведра висели в сельсовете, в конюшне и дома возле припечка. Кузьма это объяснял так: когда гром ударил его в ухо, то в голове у него что-то тренькнуло, и после этого все вроде бы ничего, только перед грозой в ухе у него начинает греметь, а в голове тренькать. Может, и брешет Кузьма, а может, и правду говорит. Никто ведь у него в ухе не был и не знает, гремит там или нет, а что в голове у Кузьмы и без грозы часто тренькает, так это всем известно.
Охраняется и Ташанский мост, но без особой тщательности. Ну кто поедет в такую глушь? Разве что машина какая-нибудь проскочит из Полтавы в Зиньков раз в неделю или милиционер проедет верхом на коне, попросит закурить, поинтересуется, все ли в порядке, и поскачет дальше, на хутора.
Народной дружине помогают ребятишки: наберут полные пазухи комочков глины и давай пугать рыбу в Ташани. Гаврило и Кузь подремлют возле перил, а потом скажут: «Давай в сельсовет сходим, что ли». Дядьки идут себе, а ребята усаживаются, как цыплята под решетом, и начинают шептаться:
— Глянь, вон что-то шевелится.
— Может, шпион?
— Нет, это бурьян.
— Эге, бурьян. Гляди — вон и руки и ноги.
Так и дежурят, пока взрослые не вернутся, а тогда, перебивая друг друга, затараторят:
— Если б нам винтовки, мы бы сами сторожили.
— Не боитесь, значит?
— Ого, мы такие, что хоть на край света, и то не забоимся.
Тихо в селе, ни шелеста, ни шороха, только в темной воде светятся рыбки да далеко-далеко, может, на Подозерке, а может, на Воробьевке тоскливо воет собака. Ау-а-ууу — плывет над лугами, над тихими плесами, и долго перекатывается эхо.
— А чтоб ты сдохла,— вполголоса ругается Гаврило.— Нет на тебя погибели…
И снова наступает тишина. Клонит ко сну. Дети, прижавшись друг к другу, сидят в фанерной будочке. Гаврило дремлет, примостившись возле перил. Дуло винтовки покрывается росой, туман с реки наплывает на мост, окутывая скрюченную фигуру Гаврилы. И вдруг шаги по мосту: туп-туп, туп-туп. Три силуэта вырисовываются в тумане.
— Кто идет? — кричит спросонок Гаврило и вскакивает на ноги.
— Свои.
Это Гнат, Бовдюг и Кузь.
— Ну как? — строго спрашивает Гнат.
— Все спокойно.
— Спал?
— Вздремнул немного.
— Еще раз застану — пеняй на себя. Раз есть указание, нечего спать.
Кузь шмыгает носом, трогает пальцами аккуратно подстриженную рыжеватую щеточку усов.
— Дай закурить, Гаврило.
— Когда уж ты кисет сошьешь? Сколько тебя знаю — все на дармовщинку.
— Каждому свое,— потирает руки Кузь.— Добрый табачок. Не у Гасана ли брал на развод?
— У него.
— По запаху чую.
Все молчат. Бовдюг долго шевелит губами, шурша усами о капюшон брезентового плаща.
— У тебя, Кузь, язык, как собачий хвост. Все им махаешь, махаешь… Тьфу!
— Слыхал я,— оживляется Кузь,— немцы Винницу заняли. Если будут так переть, и до нас очередь дойдет. Что ж это такое? Когда Федот Вихорь на побывку приезжал, все же слыхали, как он говорил: «У нас сила. Граница на замке»,— и еще кто-то по-ученому складно говорил: «Если кто на нас нападет, то мы этой свинье рыло свернем, чтобы в наш огород не лезла. Разобьем на ее же территории». Во как! А это пакостное свиное рыло замок на нашей границе сломало да все дальше и дальше лезет. Нет, тут что-то неладно. Ну вот объясни мне, почему так выходит?
