— Это, знаешь-понимаешь, не твоего ума дело. У нас политика: заманивай врага, а тогда бей. Приказано все сжигать: хлеб, заводы. Немчуре ни крошки не оставлять. А вообще — не нашего это ума дело. Есть люди повыше нас, ученые, пускай они и разбираются, что к чему.
— Э, мы тоже кое-что кумекаем,— не сдавался Кузь.— Вот говорят, нужно хлеб жечь, заводы взрывать. Оно, конечно, с одной стороны, может, и так. А с другой… все ведь нашими руками сделано. Выходит, когда немца прогоним, опять закатывай рукава да наново строй? Сколько же это силы человеческой понадобится? Э-эх! Кабы фрицев этих на нашу землю не пустили — лучше было бы. И кто мог подумать, ай-яй-яй, кто мог подумать, что такая могучая армия, как наша, и вдруг… Ей-богу, сказал бы мне это кто-нибудь месяца два назад — глаза бы выдрал. А теперь? Немец прет как бешеный, а наши ничего сделать не могут. Силы, выходит, не хватает. А почему же не хватает? А потому, что хвастались много: мол, техника у нас — первейшая, граница у нас — на замке. Вот и дохвастались. Только нужно было не хвастать, а дело делать, да с толком, а не языком болтать… Ах ты боже ж мой,— шлепнул ладонями по коленям Кузь,— куда же это охрана на границе смотрела? Разве не видно ей было, что там войска собираются?
— Ты думаешь, на границе — как в Трояновке: залез на клуню — и все кругом видно? Там же все засекречено, сразу не увидишь.
— Как это «засекречено»?
— А так — шито-крыто.
— Рассказывай! — отмахнулся Кузь.— Тут не иначе как измена! Были же у нас враги народа? Раскрыли! Вот так и здесь раскроется.
Гнат поправил на голове фуражку, снял винтовку с плеча.
— А ну, шагом марш в сельсовет.
Кузь шмыгнул носом:
— А чего это?
— Шагом марш! — крикнул Гнат и тронул дулом его плечо.— Ты какие тут разговорчики разводишь? Ты что на советскую власть наговариваешь? Фашистов ждешь? А ну, сдай оружие.
Кузь, путаясь в ремнях, снял дробовик.
— Два шага вперед и никаких разговоров…
— Вот тебе и на! — растерянно затоптался на месте Кузь и, сгорбившись, застучал сапожищами по гулким доскам.
— Ну, на какую тему будем говорить? — передразнил его Бовдюг и сердито сплюнул через перила.— Заработал, как Фома на скалках: одну продал, а девять бабы на спине поломали. Ведь говорил ему: не суй нос куда не надо,— так нет же: «Интересно, говорит, ой как интересно. Из окна, говорит, и то многое видно, а если по белому свету походить, сколько разных чудес увидишь». Так пускай тебя по этому свету поводят,— может, интерес пропадет,— хмуро закончил Бовдюг.
Караульные поднялись и зашагали по мосту. Приземистый Гаврило, в толстом ватнике, ковылял, как сонный медведь, тяжело опуская на доски короткую ногу.
— Вот как теперь язык распускать…
— Время военное.
Речка набухала туманом, кочеты склевывали звезды с неба, а по Беевой горе на север бежали тени.
— От Федота ничего не слыхать?
— Прописал в последнем письме, что прямо в бой.
— А от Тимка?
— Этот писать ленив. Передавал через людей, что направили в тыл обучаться.
— Молодых, может, и подучат, а которые постарше — на позицию.
Тихо заколыхались водоросли, потревоженные веслом. Мелькнула в тумане лодка. Рыбак стоял, широко расставя ноги. Заходился отчаянным кашлем.
— Батько вентерь ставит.
— Что ж, ловится?
— Бывает, ловится, а бывает, и с пустыми руками придешь.
По мосту, всхлипывая, пробежала жена Кузя. Кто-то уже шепнул ей на ухо, что Кузя забрали.
— Куда-то в нашу сторону подалась.
— К Оксену, что ли?
Они угадали,— прибежала к Оксену и забарабанила в окно. Набросив пиджак на плечи, он вышел на крыльцо.
— И-и-и! — сразу же заголосила баба.— Ой, забрали ж его, забрали! Сидит он в темнице сырой, света солнца не видит…
Насилу допытался, что и как, потом оделся и отправился в сельсовет. Женщина по дороге забегала вперед, причитала:
— И куда же его отправят, хозяина моего дорогого… И-и-и!..
— Никуда его не отправят. Идите домой.
Рассвело. Солнце огненным петухом полыхало в сельсоветовских окнах. В первой комнате дремал Кузьма, ведро стояло у стены, во второй за столом сидел Гнат и что-то писал. Рубашка на груди расстегнута, бритая голова блестит от пота.
— Чего так рано? — перестал писать Гнат, и ручка торчком замерла в его пальцах.
— Дело есть.
— Сейчас освобожусь. Важный документ составляю.
К перу прилипла муха. Гнат стряхнул ее и, уставясь сонными глазами в одну точку, задумался, зашевелил оттопыренными губами, словно шептал молитву. Потом сдунул со стола муху, и ручка поползла дальше, оставляя за собой вереницу черных букв. Глаза Оксена засветились весельем, нижняя, по-детски румяная губа шевельнулась в усмешке. В углу за шкафом он увидел опутанный веревками дробовик Кузя.
— За что ты его задержал? — спросил Оксен, улыбаясь.
— По политическому делу. Сейчас еду в район сдавать властям.
— Где он у тебя?
— Там,— Гнат кивнул на свой кабинет.
Оксен шагнул к двери. Гнат выхватил наган, золотой зуб хищно сверкнул.
— Назад!
Оксен изумленно уставился на Гната:
— Ты что, спятил?
— К арестованному не пущу. Закон.
— Дайте хоть закурить,— жалобно заскулил за дверью Кузька.
