Крепкое тело Оксена, обтянутое зеленым френчем, затряслось от смеха. Покраснели залысины.
— Ну и ну,— смеялся он, схватившись за живот.— Дай же ему закурить. Нашел политика! Ах-ах-ах! — корчился от смеха Оксен.— Ты что ж, и мне не доверяешь? А может, я его на поруки возьму?
— Не доверяю.
— Может, и я у тебя на заметке?
— Военное время: отцу родному — и то не верь.
— Ну что ж, в районе разберемся.
В Зиньков приехали в обед. Городок жил тревожной жизнью. Двери магазинов закрыты, на базаре пусто, лишь бродят бездомные собаки, обнюхивая кучи мусора; широкая витрина парикмахерской заклеена крест-накрест бумажными полосками; на высокой пожарной каланче ходит часовой с винтовкой, наблюдает за небом. Под вербами стоят военные машины, замаскированные ветками. Бойцы сгружают какие-то ящики. В городском парке задрала кверху черное дуло зенитка. Прислуга устроилась в холодке. Один, накрыв лицо пилоткой, спал, второй сидел босой и скатывал обмотки. На пыльной траве сушились портянки. Возле моста черный от грязи и копоти боец пропускал машины. Заткнув пилотку за ремень, потными, грязными пальцами перелистывал истрепанные в клочки документы. Кузьма хотел схитрить, но боец замахал руками:
— Стой! Куда прешь?
Кузьма натянул вожжи, остановил конягу. Через мост проехать невозможно — в два ряда стоят машины. На машинах эвакуированные: волосы растрепанные, лица бледные, глаза с сухим блеском, полные ужаса, то и дело взглядывают на небо. Женщины прижимают к груди глазастых кудрявых малышей, которые вытягивают из грязных рубашек худенькие шеи.
— Скажите, где у вас базар? Нет базара? А где же купить молока детям?
— В другом селе достанем.
— А до Полтавы еще далеко? Ай-яй-яй! Сто километров? Шофер! Почему мы так долго стоим?
— Документы проверяют,— отзывается из кабины парень в замасленной кепке.
— Какие документы? Разве так не видно, что мы — эвакуированные? Товарищ боец, у нас документы в порядке, пропустите нас поскорей, не задерживайте.
— Не волнуйтесь, мамаша, проверю документы и пропущу, такой порядок.
Мимо проезжают нагруженные ящиками машины с прицепленными сзади орудиями. Посреди колонны — огромная машина с зеленым крытым кузовом и красным крестом на нем. В окошечко видны забинтованная нога и черная жилистая рука. «Раненые. Наши раненые. Повернули на Ахтырку».
Оксен смотрел и словно бы не верил в то, что видел.
— Брешет немчура, в Днепре захлебнется,— проговорил Гнат.
Оксен и Кузьма молчали.
Чем дальше трояновцы продвигались к центру, тем трудней было ехать, все больше встречалось машин, обозов, вооруженных людей, пеших и конных, слышались выкрики команд, звяканье котелков. С пыльными, тревожными лицами шли бойцы, устало передвигая ноги в мягкой глубокой пыли. Шли молча. Вскоре показалась водокачка, и бойцы серым потоком хлынули к железной ржавой трубе пить воду. Кто из котелка, кто из кружки, кто из пилотки, а кто просто из пригоршни.
В холодке, под забором, бойцы располагались на отдых. Одни переобувались, другие просто лежали, покуривая. Обмундировали их, видно, на скорую руку: одному гимнастерка была велика, другому — мала. Люди чувствовали себя неловко в военной форме, обмотки обвисали, гимнастерки топорщились. Кадровики отличались военной выправкой и даже некоторым аристократизмом. Держались отдельной группкой и быстро завязывали знакомства с молоденькими девушками.
— Девчата, кто с нами пойдет? Любить, жалеть всем взводом будем. А? — допытывался, заметно окая, белокурый солдатик.
— Мы стрелять не умеем,— смущенно улыбались девушки.
— А на что вам стрелять? Аль мы сами не способны?
— Михеев, ну как ты с девушками гутарить-то будешь? Ведь по-украински ты ни бум-бум. Не понимаешь.
— А вот и понимаю.
— А ну скажи: паляныця!
— Па-ля… А ну тебя,— махнул рукой Михеев и засмеялся.
Стоявшие вокруг бойцы захохотали.
«Кадровики вроде уверенней,— подумал Оксен.— Видно, уж пороху понюхали».
В райкоме Оксен встретил председателя райисполкома Стукача.
— Ну как там Трояновка?
— Стоит на месте,— блеснул глазами Оксен.
— Ага, ну хорошо. Я пошел.— И он крепко пожал Оксену руку.
«Какой-то он нынче странный, будто хотел мне что-то сказать и не сказал. Что бы это означало?»
Секретарь райкома Корниенко стоял у стола в пыльных сапогах с мягкими голенищами, плотно облегавшими его полные икры, и, вытирая потную шею, разговаривал с кем-то по телефону:
— Тебе самому видней. Да… Режь кабанов, кур, все, что имеешь, а бойцов накорми и на дорогу едой обеспечь. Да… Не пори горячку. Как там на хуторе? Ты что, баб или меня слушаешь? Ну то-то. Давай без лишних разговоров…
Увидев Оксена, кивнул головой и продолжал:
— Кто тебе сказал, товарищ Дрюк? Так ты, может, не веришь, что я с тобой по телефону говорю? Веришь? Ну хорошо, сказал — позвоню, значит, сиди и жди без паники. А то больно рано ты начал пугаться.
