– Завтра в четыре часа утра, – с постным лицом ответил Яковлев и с деланным безразличием отвернулся. – Вы можете взять с собой что хотите и кого угодно. Всего хорошего!
– До свидания! – холодно промолвил Ники.
Когда Кобылинский вместе с Яковлевым собрался уходить, Ники незаметным жестом руки попросил его остаться. Проводив Яковлева, Евгений Степанович возвратился назад. Одновременно с ним пришли Татищев и Долгоруков. Ники нервно закурил папиросу, и чтобы справиться с волнением по привычке заходил взад-вперед. Притихнув, все озабочено о чем-то задумались. И вдруг, точно очнувшись, стали оживленно обсуждать возникшую ситуацию.
– Куда они хотят меня отвезти? – Романов недоумевая, потер подбородок.
– Из намеков Яковлева я понял, что в Москву, – прервал лихорадочные мысли Ники Кобылинский.
– Но почему именно в Москву? – рассеяно спросил Романов.
– Даже не знаю, что вам на это сказать, – честно признался Евгений Степанович.
– Может быть, для суда надо мной?
– Все возможно в голову комиссара не залезешь, чтобы узнать его сокровенные мысли.
– Но тогда при чем здесь дети? Их тоже хотят вывезти, – ни к кому не обращаясь, спросил Романов и вытянул из папиросы последний дым.
“Евгений Степанович, ты, конечно, нес службу исправно, по этому вопросу к тебе нет никаких вопросов, но ты абсолютно ничего не сделал для освобождения царской семьи. Хотя такая возможность у тебя, несомненно, была”, – с укором подумал Матвей Васильев.
Романов зашагал по комнате крупными шагами как загнанный в клетке зверь:
– Может они хотят, чтобы я подписал Брестский договор? Но я никогда этого не сделаю! Мне легче умереть, чем сделать это.
В голосе государя прозвучали ноты искренности, он брезгливо убрал руки в карманы.
– А может это Германия или Британия добились вашего освобождения. Отсюда и возникла Москва, – настигла мысль Татищева.
– Я никогда не приму свободу из рук Германии! – в сердцах воскликнул Романов, и у него заклокотало в душе от негодования.
Аликс явственно почувствовав угрозу, не на шутку встревожилась. Государыня стала выглядеть необычайно взволнованной, ее глаза загорелись лихорадочным блеском от выступивших слез. Влажные глаза с невыразимой болью и вздрагивающее тело ясно выражали ее состояние.
– Ники, я поеду вместе с тобой – не отпущу тебя одного! Без меня они опять заставят тебя что-нибудь подписать, – подавляя рыдания, сказала Аликс, намекая на отречение от престола.
Жена хорошо знала, что ее муж был человеком мягким, сговорчивым и доверчивым. Она боялась, что он снова может уступить давлению со стороны. Однако Романов был сговорчивым только до поры, пока не задевали его чести. Если он чувствовал, что его доверием начинают злоупотреблять, он сразу же становился твердым и неумолимым. Об этом знали немногие, так как он проявлял эти качества своего характера только в сложных обстоятельствах жизни.
– Спасибо моя дорогая! – приглушенно поблагодарил Ники, заметив в глазах Аликс тихую решимость и смертельную любовь к себе.
Вскоре Яковлев снова вернулся в губернаторский дом, чтобы убедиться, что цесаревич действительно болен. Кобылинский провел Яковлева на верхний этаж к государю, где он в это время сосредоточенно о чем-то раздумывал.
– Я хочу посмотреть на вашего сына.
– Алексей лежит в постели, у него открылось кровотечение, – с горечью ответил Ники.
– Мне нужно его проведать, – настойчиво попросил комиссар.
– Алексею нельзя двигаться, идемте со мной.
Когда они вошли в комнату, рядом с цесаревичем, низко склонив голову, сидел воспитатель Гиббс. Яковлев всмотрелся в совсем юное лицо мальчика, и его заворожила легкая усмешка в глазах Алексея. Почувствовав к себе постороннее внимание, цесаревич досадливо поморщился.
– Мой сын и его воспитатель Сидней Гиббс, – представил их Романов.
Комиссар с улыбкой пристально поглядел на цесаревича и вдруг резко отвернувшись, попросил Кобылинского провести его по всем комнатам. Вдвоем они обошли весь особняк, а затем снова вернулись в комнату цесаревича. Яковлев еще раз внимательно посмотрел на Алексея, словно не веря страдальческому выражению мальчика, что-то неразборчиво пробормотал и быстрыми шагами покинул растревоженный дом. Уходя, Яковлев выразительным взглядом окинул Романовых. Комиссар сам того, не ожидая, оказался в совершенно незнакомом ему мире, где царили свои законы, о которых он не имел никакого понятия.
Через четверть часа Ники ушел на улицу, чтобы успокоиться. Аликс, потирая виски и заламывая руки, перешла в комнату дочерей.
– Мой долг быть рядом с мужем. Вдвоем нам легче будет им сопротивляться, – сказала горячо и взволнованно Аликс, спотыкаясь на каждом слове.
