Просто задав этот вопрос, Нерсей почувствовал тошноту в животе. Как бы ни беспокоила Пройаса тема его старого наставника и ереси этого человека, тот факт, что Келлхус знал о неуправляемых мыслях мага, беспокоил его еще больше. Нерсей не столько похоронил Друзаса Акхеймиона, сколько повернулся к нему спиной – так люди обычно поступают с вещами слишком едкими, чтобы честно их изучать. Он вырос в критической тени колдуна, цепляясь за свои убеждения в тумане назойливых вопросов. Он не мог думать о нем, не испытывая некоторого трепета духовной неуверенности, не слыша его теплого и дружелюбного голоса, говорящего: «Да, Пройша, но откуда ты знаешь?»
И вот теперь, через двадцать лет после того, как Акхеймион прославился своим осуждением и последующим изгнанием, Келлхус необъяснимым образом поднял призрак этого человека и его вопросов. Почему?
Пройас был там. Он стиснул зубы от стыда, щурился сквозь слезы горя, глядя, как дородный колдун осуждает первого истинного пророка за тысячу лет! Осуждает святого аспект-императора как лживого…
Только для того, чтобы теперь, на самом пороге Апокалипсиса, ему сказали, что он говорил правду?
– Да, – ответил Келлхус, наблюдая за ним с пугающей сосредоточенностью.
– Так даже сейчас, здесь вы… манипулируете мной?
Экзальт-генерал едва мог поверить, что задал этот вопрос.
– У меня нет другого способа быть с тобой, – ответил аспект-император. – Я вижу то, чего не видишь ты. Истоки твоих мыслей и страстей. Конечную точку твоего страха и амбиций. Ты сам понимаешь лишь фрагмент Нерсея Пройаса, которого я вижу целиком. С каждым словом я обращаюсь к тебе так, как ты не можешь слышать.
Это была какая-то проверка – должна была быть проверка… Келлхус прощупывал его, готовя к какому-то испытанию.
– Но…
Аспект-император одним глотком осушил свою чашу.
– Как это может быть, когда ты чувствуешь себя свободным, можешь говорить, думать, как тебе угодно?
– Да! Я никогда не чувствую себя так свободно, как сейчас, когда я с вами! Во всем мире, куда бы я ни пошел, Келлхус, я чувствую зависть и осуждение других людей. С вами, я знаю, у меня нет причин для настороженности или беспокойства. С вами я сам себе судья!
– Но это всего лишь человек, которого ты знаешь, малый Пройас. Человек, которого я знаю, великого Пройаса, я держу в железных оковах. Я – дунианин, мой друг, именно так, как утверждал Акхеймион. Просто стоять в моем присутствии – значит быть порабощенным.
Возможно, это и было золотое зерно истины… в этом был весь смысл этих сеансов мысленного воздействия. Чтобы понять, как мало он сам для себя значил…
Не бывает откровения без ужаса и переворачивания всего с ног на голову.
– Но я ваш добровольный раб. Я выбираю жизнь в рабстве!
Нерсей не чувствовал никакого стыда, говоря это. С самого детства он понимал, что такое восторг и покорность. Быть рабом истины – значит быть господином над людьми.
Аспект-император откинулся назад в сияние своего неземного ореола. Как всегда, мерцающий свет очага отбрасывал дымные отблески рока на холщовые стены позади него. Пройасу показалось, что он видит в этих бликах бегущих детей…
– Выбор, – с улыбкой ответил его Господин-и-Бог. – Добровольный…
– Ваши кандалы отлиты из этого самого железа.
Сорвил и Цоронга сидели, как самые простые люди, в пыли у входа в палатку, которую они теперь делили, грызя свою порцию амикута. Исчез показной яркий павильон принца. Исчезли ритуальные парики. Исчезли роскошные подушки и витиеватые украшения. Исчезли рабы, которые несли всю эту бессмысленную роскошь.
Необходимость, как писал знаменитый Протас, превращает недостаток в драгоценности, а бедность – в золото. Для людей Ордалии богатство теперь измерялось отсутствием бремени.
Они сидели бок о бок, глядя с каким-то оцепенелым недоверием на человеческую фигуру, которая, шатаясь, приближалась к ним сквозь пелену пыли высотой по колено. Они сразу же узнали его, хотя поначалу им так не показалось – в первый момент сердце отрицает то, чего не может вынести. Руки и ноги идущего к ним человека были похожи на черные веревки. Волосы у него были белыми, как небо. Он сильно шатался при каждом шаге, его походка говорила о бесконечных милях, о тысячах и даже больше шагов. Только его взгляд оставался неподвижным, как будто все, что от него осталось, было сосредоточено в его зрении. За все время, пока он шел к палатке, он ни разу не моргнул.
А потом он, покачиваясь, встал перед ними.
– Ты должен был умереть, – сказал Цоронга, глядя вверх со странным ужасом, и его голос дрогнул – в нем боролись страх и благодарность.
– Мне так сказали… – хрипло произнес Оботегва, и его улыбка превратилась в безгубую гримасу. – Моя смерть… это твой долг…
Сорвил хотел было уйти, но наследный принц крикнул ему, чтобы он остался.
– Я тебя умоляю… – сказал он. – Пожалуйста.
