И поэтому Сорвил помог старику забраться в палатку, шокированный и даже испытывающий тошноту от его легчайшего веса. Он смотрел, как его друг пережевывает пищу, а затем предлагает старому рабу получившуюся пасту, смотрел, как Цоронга поднял ноги Оботегвы, чтобы тот мог вымыть их, но вместо этого сам вымыл их ему – вымыл только голени из-за язв, которые разъедали его пятки и пальцы ног. Он слушал, как тот что-то шепчет больному слуге теплым, звучным голосом на их родном языке. Он не понимал ничего из этого, и все же ему было понятно все, потому что звуки любви, благодарности и раскаяния превосходят все языки, даже те, что звучат в разных концах света.
Сорвил смотрел, как Оботегва сморгнул две слезинки, словно это было все, что осталось, и каким-то образом просто знал: этот человек прожил так долго только для того, чтобы получить разрешение умереть. Дрожащими негнущимися пальцами облигат сунул руку под тунику и вытащил маленький золотой цилиндр, который Цоронга сжал с торжественным недоверием.
Он видел, как его друг приставил нож к запястьям старика.
Он смотрел, как кровь – масло, питавшее фонарь его жизни, – просачивается в землю, пока не погасло то оплывающее пламя, которое было Оботегвой. Он уставился на безжизненное тело, удивляясь, что оно может казаться таким же сухим, как земля.
Цоронга вскрикнул, словно освободившись от какого-то долготерпеливого обязательства оставаться сильным. Он плакал от гнева, стыда и горя. Сорвил обнял его, чувствуя, как боль пронзает его мощное тело.
Позже, когда ночь окутала своим холодным саваном мир за пределами их шатра, Цоронга рассказал историю о том, как в свое восьмое лето он вдруг без всякой причины, которую можно было бы понять, возжелал получить боевой пояс своего старшего кузена – так сильно, что действительно прокрался в покои кузена и украл его.
– В глазах ребенка вещи кажутся блестящими, – сказал зеумский принц с безразличным видом того, кто потерял близкого человека. – Они сияют больше, чем положено…
Считая себя умным, он позаботился спрятать эту штуку в пристройке Оботегвы к своей комнате – в сумке для утренней молитвы. Конечно, учитывая церемониальное значение пояса, в тот момент, когда его обнаружили пропавшим, поднялся шум и крик. По какому-то злосчастному стечению обстоятельств пояс был найден среди вещей Оботегвы вскоре после этого, и облигат был схвачен.
– Конечно, они знали, что виноват я, – объяснил Цоронга, глядя на свои вороватые ладони. – Это старый трюк среди моего народа. Как говорится, способ очистить дерево от коры. Кого-то другого обвиняют в твоем преступлении, и если ты не признаешься, то будешь вынужден стать свидетелем его наказания…
Охваченный ужасом и стыдом, которые так часто превращают детей в марионеток, Цоронга ничего не сказал. Даже когда Оботегву выпороли, он промолчал – и, к его вечному стыду, облигат тоже хранил молчание.
– Представь себе… весь внутренний двор… смотреть, как его бьют, и прекрасно знать, что это я!
Поэтому он сделал то, что делает большинство детей, загнанных в угол каким-нибудь фактом неудачи или слабости: он заставил себя поверить. Он сказал себе, что Оботегва украл пояс из злобы, из очарования – кто знает, что движет низшими душами?
– Я был еще ребенком! – воскликнул Цоронга, и его голос прозвучал так тонко, словно ему снова было восемь лет.
Прошел день. Два. Три. И он все так же молчал. Весь мир, казалось, исказился от его страха. Отец перестал с ним разговаривать. Мать постоянно смахивала слезы. А фарс все продолжался. На каком-то уровне сознания он понимал, что весь мир знает об этом, но его упрямство не отступало. Только Оботегва обращался с ним точно так же, как и раньше. Только Оботегва, тот, кто носил рубцы от порки, подыгрывал ему.
Затем отец позвал его и Оботегву в свои покои. Сатахан был взбешен до такой степени, что опрокинул жаровни и рассыпал по полу раскаленные угли. Но Оботегва, верный своему характеру, оставался дружелюбным и спокойным.
– Он уверял отца, что мне стыдно, – вспоминал наследный принц с отсутствующим взглядом. – Он велел ему вспомнить мои глаза и принять близко к сердцу боль, которую он там увидел. Учитывая это, сказал он, мое молчание должно быть поводом для гордости, ибо это проклятие правителей – нести бремя постыдных тайн. «Только слабые правители признают свою слабость, – сказал он. – Только мудрые правители несут всю тяжесть своих преступлений. Мужайтесь, зная, что ваш сын силен и мудр…»
На некоторое время Цоронга умолк, задумавшись над этими словами. Он взглянул на темный труп у их ног и сел, моргая от того, что невозможно было видеть. И Сорвил точно знал, что он чувствует – он потерял гораздо больше, чем просто еще один голос и взгляд из другой переполненной жизни. Он знал, что у многих вещей в жизни Цоронги была какая-то особая история, касающаяся его и Оботегвы, – что они делили между собой мир, мир, который теперь исчез.
– А ты что об этом думаешь? – осмелился спросить Сорвил.
– Что я был глупым и слабым, – сказал Цоронга.
