И сказал великий Гелиос, продолжая эту речь: «Заводя друзей, обходись с ними, как с друзьями, а не как с рабами или слугами; веди себя с ними свободно, будь бескорыстен и благороден и не говори о них одно, думая другое. Ты видишь, сколь губительно было для наследника неверие в своих [истинных] друзей. Люби своих друзей так же, как боги любят тебя. Ставь почитание нас выше всякого доброго дела. Ибо мы твои благодетели, друзья и спасители». Услышав эти слова, юноша умиротворился и стал являть себя во всем послушным богам. «Иди, – сказал Гелиос, – и совершай путь с доброй надеждой, ибо везде мы будем с тобой – и я, и Афина, и Гермес, и все иные боги, что на Олимпе, и в воздухе, и на земле, все и повсюду, весь род богов, – пока ты будешь почитать нас, будешь верен друзьям и человеколюбив с подчиненными, которыми ты управляешь и которых ведешь к наилучшему. Никогда не уступай собственным страстям и не становись их рабом. Владей оружием, которое ты принес сюда, и отправляйся, но сначала возьми у меня факел, чтобы и на земле мог воссиять великий свет и чтобы ты не желал уже этих земных вещей. У прекрасной Афины возьми эгиду и шлем. Ибо, как ты видишь, она многое имеет и дает многое, кому пожелает. Также и Гермес даст тебе золотой жезл. Иди, украшенный полными доспехами, через все земли, все моря, непоколебимо соблюдая наши законы, и пусть ни мужчина, ни женщина, ни родственник, ни чужеземец не склонит тебя пренебречь нашими заповедями. Ибо пока ты остаешься верен им, будешь у нас в чести, будешь любим нами, уважаем верными нашими слугами, будешь ужасен для порочных и бесноватых (которыми, по иронии судьбы, уклонившийся от Христовой веры в «родноверие-язычество» Юлиан считал христиан, в свою очередь, считавших «бесноватыми», «одержимыми бесами – духами злобы поднебесной», как раз «родноверов-язычников» –
Итак, непостижимый рок (или же Бог) снова привел нашего Юлиана к берегам Италии (Авзонии, или Авсонии, как ее традиционно называли греки). Однако прежде чем началась его карьера в сане цезаря, в котором ему, благодаря его непоколебимой вере в свое высокое предназначение, было суждено совершить подлинные чудеса, обездоленному сыну Юлия Констанция пришлось пережить еще немало тяжелых дней и преодолеть немало опасностей. Прибыв в Медиолан, он застал своего дражайшего и венценосного двоюродного брата – «победителя на суше и на море, августа навеки» Констанция II – в очередном приливе мрачного и подавленного настроения (делавшего благочестивого севаста особенно опасным для окружающих), и появился перед ним, словно ветхозаветный юноша Давид – перед одержимым духом зла израильским царем Саулом.
Римский конник в схватке со взбунтовавшимся «мирным» германцем
Как уже сообщалось на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования, «мирному», романизированному германцу – франку Сильвану – было поручено защищать римскую Галлию (или, если быть точнее, римские Галлии) от не только не ослабевающего, но усиливающегося год от года натиска других, «немирных» германцев – алеманнских «варваров». Пребывая в Колонии Аппии Клавдии Агриппиненсис, или, сокращенно, Агриппине (современном немецком городе Кельне) на Рене, поседелый под шлемом и сотни раз глядевший в лицо «багровой смерти» (выражаясь высоким гомеровским слогом) бравый военный магистр, или, если быть точнее – магистр (начальник) пехоты[117], по-латыни – магистер педитум,
