Спешно вызванный во дворец дляучастия в государственном совете, Урзицин был введен магистром приемов (или церемониймейстером, если выражаться современным языком) в зал заседаний, где и удостоился зримого знака возвращенного ему высочайшего благоволения – всемилостивого дозволения поцеловать край пышной императорской порфиры. Этот глубоко чуждый исконным римским (как, впрочем, и исконным греческим) традициям, чисто восточный обычай, заимствованный, вместе с пышным придворным облачением и церемониалом, у персидских царей «господином и богом» Иовием Диоклетианом, лютым гонителем христиан, был, как это ни печально и ни странно, сохранен и императорами-христианами. Когда прощенный императором военачальник-романец (настоящих-то, «природных» римлян к описываемому времени практически не осталось, причем не только в армии) осмелился сделать робкую попытку оправдаться в возведенных на него в свое время несправедливых обвинениях, блаженный август самым дружелюбным тоном повелел ему молчать, заметив, что в столь напряженный для судеб всего мира (то есть – Римской «мировой» империи) момент необходимо думать не о распрях и былых обидах, а о достижении взаимопонимания ради всеобщего блага. Началось долгое обсуждение способов спасения державы, и в первую очередь – вопроса, посредством какой уловки или хитрости можно будет убедить «мятежника поневоле» Сильвана в том, что мудрейшему августу Констанцию ничего не известно о его дерзновенной авантюре. Наконец общими усилиями всех членов совета было, в ходе «мозговой атаки», найдено наиболее подходящее средство усыпить недоверие, рассеять подозрения и притупить бдительность узурпатора. Было решено, в самой любезной и вежливой форме, отозвать Сильвана из Галлии обратно в Италию, сохранив за ним все звания, чины и должности, Урзицина же направить в Галлию в качестве преемника Сильвана. В соответствии с этим решением, Урзицин получил императорское повеление безотлагательно отправиться по месту своего нового назначения в сопровождении нескольких трибунов, сиречь офицеров, протекторов доместиков, сиречь императорской гвардии, и подобающего военного эскорта. В число сопровождавших Урзицина в Галлию военных трибунов входил и Аммиан Марцеллин, которому автор настоящего правдивого повествования, вместе с уважаемым читателем, должны быть очень благодарны за сохранение для истории всех обстоятельств этой авантюрной и во многом драматической истории.
Чтобы не выйти из предназначенной ему севастом Констанцием роли и не вызвать подозрений у Сильвана, принятому тем весьма любезно Урзицину пришлось на торжественном приеме преклонить колена перед «самозванцем поневоле», облаченным в багряницу (к описываемому времени он, надо полагать, уже успел сменить свой прежний, импровизированный «лоскутный» наряд из сшитых «на живую нитку», кое-как, полотнищ боевых значков, на «самую всамделишную», так сказать, «нормальную», порфиру). Не сомневаясь с этого момента в преданности ему Урзицина, Сильван обращался с ним не только крайне уважительно, но и по-дружески, свободно допуская его к себе в любое время и даже сделав магистра своим сотрапезником. Вскоре Урзицина, сумевшего ловко втереться в доверие к «узурпатору поневоле», стали допускать не только к императорскому столу, но и на тайные совещания. Служилый «римский франк» Сильван горько и возмущенно плакался и жаловался служилому «римскому алеманну» Урзицину на отсутствие в подлунном мире справедливости: консулами и высшими магистратами избирают (а на деле – назначают по указке всесильного августа), как нарочно, самых недостойных кандидатов, его же, честного Сильвана, да и столь же честного Урзицина – неизменно обходят чинами и наградами, а если и награждают, то в последнюю очередь. «За что боролись, за что кровь проливали?» Однако Аммиана и прочих чинов свиты военного магистра наверняка беспокоили не только и не столько эти и аналогичные (хотя и крайне опасные для августа Констанция «и иже с ним») высказывания обиженного узурпатора, но и все более явственные признаки роста мятежных настроений в войсках, страдавших от нехватки провианта, да и вообще – всего необходимого, и потому горевших все большим желанием скорей преодолеть теснины Коттийских, сиречь Коттиевых, Альп, чтобы показать наконец «надутой жабе» – августу Констанцию – «где раки зимуют».
