У Юлиана это поистине удручающее положение церкви вызывало все большее возмущение, тем более, что он все дальше отдалялся от веры своих детских лет и все чаще взирал на церковь Христову глазами враждебного ей критика. В нем все больше крепло убеждение, что церковь – ненадежная союзница империи, в силу своей несговорчивости, склочности, драчливости и склонности к беспорядкам. Объединившись с нею в свое время, август Константин I Великий, по мнению его усвоившего себе критический образ мыслей племянника Юлиана, никаких реальных улучшений в положении Римской державы не добился, а скорей наоборот.
Исследователи не раз задавались вопросом, не было ли отступничество осиротевшего, по милости Констанция II, Юлиана следствием ненависти царевича-сироты к своему венценосному притеснителю? Думается, у Юлиана, наверняка, одновременно с отвращением к религии его первых учителей не могло не возникнуть и чувства возмущения неусыпным и мелочным надзором, установленным над ним по воле подозрительного императора. Однако не следует забывать, что севаст-христианин Констанций II был арианином. Чтобы досадить или даже навредить ему, Юлиану было бы гораздо проще принять во внутрицерковном споре между христианами разных толков сторону враждебной арианам (и, соответственно – враждебной также покровительствующему последователям Ария императору Констанцию II) православной, кафолической партии Афанасия – архиепископа Александрийского, подвергавшегося гонениям со стороны защитников арианства, проведшего двадцать из сорока шести лет своего епископства в заточении, но так и не отказавшегося от своих религиозных убеждений… Нет, перемена веры Юлианом была слишком уж истовой и страстной, чтобы ее можно было объяснить одним только чувством неутоленной мести…
Не было также недостатка в утверждениях, что постигшая Юлиана «вероисповедная катастрофа», крушение веры царственного сироты в Распятого Спасителя, произошла вследствие крайне односторонней, примитивной и схематичной формы его наставления в вере священниками-арианами, чья сухая, бездушная и буквоедская манера помешала им открыть отроку, донести до него всю несказанную, живую красоту достойной восхищения реальности Священного Писания.
Столь негативная оценка арианских законоучителей и их преподавательских талантов, в свою очередь, грешит явной односторонностью, игнорируя тот несомненный, многократно засвидетельствованный исторический факт, что из рядов ариан вышло немало красноречивых провозвестников и проповедников Евангелия – вроде крестителя готов Вульфилы-(В)ульфиласа и многих других, о которых уже шла речь выше. Не подлежит сомнению то, что рационалистическое направление мышления, характерное для еретиков-ариан, побуждало их к чтению и изучению сомнительных, с точки зрения христианского правоверия, книг, как и то, что и Юлиан в свое время в Макелле, кажется, впервые в своей жизни именно в библиотеке арианского епископа Георгия обнаружил сочинение о причинах неверия, использованное им впоследствии в своем собственном сочинении «Против галилеян». Тем не менее, как любовь Юлиана ко всему греческому, так и его вызванное чтением подобной сомнительной литературы «шатание в вере», вероисповедное потрясение и, наконец, полное, крушение его веры в Христа могли способствовать его отступничеству лишь косвенным образом. И, наконец, не следует искать истинную причину его апостасии в ее полемическом обосновании, содержащемся в антихристианских сочинениях Юлиана. Он написал эти сочинения в последние годы своей жизни и при работе над ними опирался в большей степени на труды своих полемизировавших с христианами литературных предшественников – Цельса (Кельса) и других – чем на собственные воспоминания о своих первых сомнениях в истинности христианской веры.
Философ Сократ, учитель Платона
Юлиана возвратили в лоно язычества отнюдь не возмущение скептика-вольнодумца вроде прозванного впоследствии «Вольтером Древности» Лукиана Самосатского, не бунт неверующего «афея» против насильно навязываемых ему церковных догматов, не представление о христианских священниках как о коварных обманщиках. Отнюдь не мятеж возмущенного разума, здравого смысла сделал Юлиана врагом христианства и ослабил, а затем и разорвал его связи с верой в Распятого Спасителя. Он последовал мистическому призванию, когда решился восстановить культ старых богов в качестве государственного, проявив тем самым послушание божествам, хранившим и защищавшим его предков и империю. Он следовал их голосам, им он полностью доверял и служил всем сердцем. Будь Юлиан подвергнут пристрастному допросу на предмет его религиозных убеждений, будучи спрошен: «Како веруеши?», он произнес бы свой собственный «символ веры», подобно тому, как произносили его христианские мученики – перед лицом своих гонителей, призвавших их на суд совести.
