При дальнейшем прослеживании перипетий трагической жизни Юлиана причины его отступничества от христианской веры становятся все более ясными и понятными. Лишь крайне узколобый и пристрастный критик может истолковывать его как крайнее выражение эксцентричного поведения «философа на троне».
Неоплатонический дух Плотина, Порфирия и Прокла утвердил Юлиана в мысли и чувстве, что язычество способно удовлетворить глубочайшие душевные потребности мыслящего человека, исполненного твердой решимости в роковой час согреть своим дыханием готовых к бегству от новой веры старых богов, попытавшись вдохнуть в них новую жизнь – даже ценой своей собственной жизни…
Юлиан был филэллином, греколюбцем, хранителем древних традиций, человеком действия и, в первую очередь – мистиком. Мы видим, как он бестрепетно и без малейших колебаний пойдет по своему полном треволнений и испытаний пути, на который он вступил после своего отступничества в 351 году, в возрасте всего двадцати лет, и который прошел до конца, оставаясь, как говорили римляне,
Возвратившись из Эфеса в Никомидию, Юлиан внешне продолжал вести жизнь примерного христианина. Однако ему не удалось рассеять подозрения. Он по-прежнему находился под наблюдением, и его сводному брату – цезарю Галлу – донесли, что Юлиан долгое время провел у Максима и других теургов Пергамской школы. Не зря христиане, со времен святого апостола Иоанна, говорившего в своем «Апокалипсисе» ангелу (то есть – христианской общине) Пергамской церкви, что именно в Пергаме расположен «престол Сатаны» (имея, по мнению многих толкователей «Откровения», в виду Пергамский алтарь с изображением Гигантомахии – битвы олимпийских богов, во главе с Зевсом Громовержцем, со змееногими гигантами). Это послужило для молодого цезаря Галла, стойкого в вере, поводом направить к Юлиану Божьего человека, поручив тому укрепить явно пошатнувшуюся веру соблазненного неоплатониками царевича-интеллектуала.
Среди священников, плотным кольцом окружавших Галла, лишь немногие были связаны с папой римским и с Афанасием Александрийским, хранившими в ту пору верность православию. Большинство же окружавших Г алл а священнослужителей составляли независимые христианские мыслители, посещавшие в свое время эллинистические школы и придерживавшиеся не мистического, никейского, а рационалистического, арианского направления в рамках христианской веры. Первое место среди этих ведших нескончаемые диспуты о вере одаренных богословов, проникнутых в куда большей степени духом аристотелевской логики, чем духом святых Евангелий, занимал диакон Аэтий. Он вошел в историю христианской церкви как основатель секты аномеев, или аномиев (уже упомянутых нами, как и сам Аэтий, в главе шестой настоящего правдивого повествования), иными словами – как глава наиболее радикального направления арианства, чьи последователи упорно настаивали на том, что Воплощенное Слово – не единосущно, а подобосущно Богу – Своему Отцу – и находится по отношению к Нему в подчиненном положении, как слуга – по отношению к своему господину. Бурный жизненный путь Аэтия, обладавшего неукротимым боевым духом, богатырским телосложением и железным здоровьем, дает нам наглядное представление о страстях и честолюбивых устремлениях, присущих наиболее деятельным умам описываемой эпохи.
Диакон Аэтий происходил от небогатых родителей (отец его был шерстобитом). Поначалу будущему ересиарху пришлось изучить ремесло златокузнеца, то есть ювелира, чтобы иметь возможность зарабатывать на хлеб насущный себе и своей рано овдовевшей матери. После смерти матери он принялся ревностно изучать диалектику и богословие. В широко распространенных в то время публичных дебатах Аэтий очень скоро заслужил себе славу острого на язык, не лезущего за словом в карман (хотя, сказать по правде, карманов тогда еще не было) спорщика, беспощадной силой своей логики заставлявшего своих противников умолкнуть. За это его стали бояться и ненавидеть. Изгнанный из Антиохии, Аэтий бежал в Аназарбу (Анаварзу), где поступил в услужение к тамошнему грамматику. В качестве платы за труд он потребовал от хозяина давать ему уроки своего искусства. Очень скоро Аэтий научился столь многому, что превзошел своего учителя и хозяина. Учителю это так не понравилось, что он прогнал своего оказавшегося не в меру способным ученика. И для Аэтия снова началась жизнь бесприютного скитальца, гонимого ветром, как перекати-поле, или иерихонская роза. Однажды в Киликии он повстречался с адептом гностической секты борборитов[109], которому удалось в споре загнать Аэтия в угол. Не привыкший уступать в спорах никому, но переспоренный каким-то борборитом, Аэтий пришел в такое отчаяние, что даже вознамерился покончить с собой. И покончил бы, если бы во сне ему не явился некто, утешивший его обещанием, что отныне он станет неодолимым в спорах.
