Получив известие о зле, творимом чрезвычайно красноречивым ученым манихеем по имени Афтоной в христианских общинах Александрии, Аэтий поспешил туда и сделал Афтоною (массами совращавшему христиан в свою манихейскую ересь) предложение, от которого тот не смог отказаться, чтобы не потерять лицо, а именно – вступить с ним в ораторское состязание. После короткой словесной перепалки Афтоной был не только посрамлен, но и столь постыдным образом принужден к молчанию, что от стыда заболел и через семь дней скончался. Аэтий же стал изучать в Александрии медицину, чтобы потом безвозмездно лечить больных, исцеляя заодно с телами также и души нуждающихся в исцелении, подобно святому Пантелеймону Целителю и святым врачам-бессребренни-кам Косьме и Дамиану. Изучив медицину, он вернулся в свой родной город Антиохию – как раз в то время, когда «Невесту Сирии» осчастливил своим прибытием свежеиспеченный цезарь Галл со своей благоверной супругой Констанцией. Галл рассказали об Аэтии так много дурного, что импульсивный, вспыльчивый и скорый на расправу цезарь поначалу даже вознамерился предать немного спорщика пытке, как возмутителя общественного спокойствия. Однако вскоре Галл остыл, передумал и приказал привести к себе этого необычного человека, которого только что собирался, в порыве свойственной ему вспыльчивости, обречь на мучительные пытки. Аудиенция прошла настолько успешно для Аэтия, что вспыльчивый, но отходчивый цезарь не только помиловал его, но и приблизил себе.
Поскольку Галл, несомненно, впервые увидел Аэтия в Антиохии, утверждения некоторых авторов, что этот искушенный в диалектике, речистый еретик был в числе учителей, наставлявших Юлиана (и, соответственно, Галла) в арианском варианте христианской веры в период пребывания царевичей-сирот в Макелле, никак нельзя считать достоверными.
Если верить критикам Аэтия (в которых, естественно, не было недостатка и которых, разумеется, трудно заподозрить в абсолютной беспристрастности), красноречивый диакон рассматривал христианское учение как материал для диалектических упражнений и излагал учение о Боге с помощью геометрических фигур. Аэтию приписывали фразу, которую любили повторять его ученики: «Я так хорошо знаю Бога, как не знаю самого себя». Но довольно об этом…
Когда при дворе Галла проведали, что вера (и, соответственно, спасение души) Юлиана в опасности, к царевичу направили именно этого остроумного логика и диалектика с целью укрепить царевича в вере. Возможно, сам Аэтий предложил цезарю свои услуги, чтобы изгнать из Юлиана мучившего того демона сомнения. Согласно некоторым источникам, встреча самоуверенного арианского богослова и колеблющегося в вере христианина произошла в Ионии.
Юлиан оказал диакону Аэтию самый любезный прием, без возражений согласился со всеми его доводами, и Аэтий с легким сердцем направил Галлу отчет о благоприятном исходе порученной ему миссии. Судя по отчету (или же – всеподданнейшему докладу), Юлиан сумел расположить теолога к себе как своей твердостью и крепостью в вере, так и своим высоконравственным образом жизни. Видимо, человеку Божьему и в голову не пришло, что царевич попросту обвел его вокруг пальца, как это ни печально, но великие диалектики не всегда отличаются наблюдательностью и прозорливостью…
Серебряная амфора второй половины IV века (времен императора Юлиана II) с изображением битвы амазонок (СПб., Эрмитаж)
То, что Юлиан любезно и почтительно обходился с Аэтием, которого он неоднократно принимал у себя, не следует расценивать только лишь как притворство. Поистине энциклопедические знания Аэтия, его построенный на чистой логике образ мышления, презрение к проникнутым, по его мнению, суевериями, формам культа мучеников, именуемого им – совершенно кощунственно, с православной точки зрения! – «поклонением трупам», были качествами, представлявшимися Юлиану, в его тогдашнем состоянии, весьма привлекательными. Царевич воспринимал Аэтия как представителя того ответвления или толка христианства, с которым сторонники эллинизма вполне могли бы прийти к взаимопониманию, или по крайней мере, мирному сосуществованию (без которого немыслима была бы никакая дальнейшая конвергенция). И когда впоследствии для Юлиана наступил момент заняться примирением умов с целью достижения взаимной веротерпимости, он поспешил одним из первых призвать к своему двору Аэтия и любезным тоном напомнить ему об их прежних доверительных и дружеских беседах. Август Юлиан даже предоставил в распоряжение Аэтия роскошный экипаж императорской почты – «почтовую карету». И, наконец, желая окончательно привязать ученого арианина к себе, подарил диакону Аэтию – как, впрочем, и многим своим друзьям из числа язычников – богатое поместье на острове Митилены. Не удивительно, что ученик Аэтия – Евномий, епископ Кизический (придавший новый импульс аномейскому движению) – впоследствии принял участие в мятеже Прокопия, двоюродного брата августа Юлиана, попытавшегося, после гибели своего сородича-Отступника повторить попытку Апостаты и продолжить его дело.
