До нас дошли имена многих язычников, посещавших в ту пору Юлиана, без опасений бросить своими посещениями тень на него или на самих себя. Наряду с Алипием, о котором еще пойдет речь далее, к числу этих визитеров, составлявших тесный круг собеседников Юлиана в его поместье, принадлежал ритор Евагрий – друг Максима Эфесского. Ливаний же там лично не появлялся, довольствуясь получением известий от своего бывшего ученика и сведений о его трудах и досугах через посредство некоего Селевка. Судя по всему, этот Селевк был тем же самым человеком, которого Юлиан впоследствии, уже став августом и властителем судеб десятков миллионов своих подданных, назначил верховным жрецом-иереем одной из азиатских провинций Римской империи, и который написал сочинение в двух книгах о военном походе Юлиана на персов. В сохранившемся коротком письме Ливаний просил царевича принять своего посланца по имени Ентрехий, или Энтрехий – тоже язычника. Еще один язычник – Помпеян – везший послание из Антиохии Сирийской, прибыв в Вифинию, познакомился с Юлианом, сообщил царевичу о судебной ошибке, жертвой которой стал, и получил от Юлиана заверение в скором времени позаботиться о восстановлении попранной справедливости.
Похоже, Юлиан и в самом деле не упускал случая воспользоваться влиянием, которое имел на своего сводного брата – цезаря Галла – и безропотно брал на себя тяготы сопряженных с преодолением немалых трудностей поездок, когда речь шла об оказании разного рода услуг его друзьям и единомышленникам, да и не им одним. Во время своего пребывания в Ионии деятельный царевич не поленился ходатайствовать перед «родственником и другом» за почти не знакомого ему лично софиста. Из желания оказать любезность некоему Картерию Юлиан стал ходатаем и за него, обратившись за содействием к высокопоставленному чиновнику Араксию, своему бывшему однокашнику. Жалобы почтенной матроны по имени Арета на грабительские наклонности ее соседей побудили Юлиана, еще весьма слабого телом в силу болезни, приключившейся из-за самоизнурения царевича научными занятиями, дважды на протяжении двух месяцев выезжать из Вифинии во Фригию для улаживания дел обиженной охочими до чужого имущества соседями дамы (названной Юлианом, не считавшегося вообще-то особым ценителем женских прелестей, в послании ритору Фемистию «удивительной» – знать, ее неземная красота или иные достоинства крепко запали царевичу в душу).
В результате вокруг Юлиана в правящих слоях населения греческих городов римской Азии постепенно образовалась партия, достаточно сильная для того, чтобы настроить в его пользу общественное мнение. Похоже, сторонники этой партии только и ждали момента прихода своего любимца к власти, чтобы сбросить маски и поддержать намерение нового самодержца провести языческую реформу. Однако эти ожидания и надежды необходимо было до поры-до времени держать в строжайшем секрете. И, видимо, их в самом деле держали в секрете. А если кто-то, проявляя вольно или невольно неосторожность, «проговаривался», это, похоже, ускользало от внимания агентов имперской тайной службы. Так, например, как ни старались конспираторы «не давать повода ищущим повод», автор панегирика в честь августа Констанция II – язычник по имени Гимерий – в произнесенном в описываемое время при большом стечении народа похвальном слове сделал Юлиана, поставив царевича в один ряд с его братом Галлом, героем своеобразного апофеоза, не побоявшись даже указать на узы, соединяющие основанную Констанцием Хлором династию Вторых Флавиев с богом Солнца – царем Гелиосом: «О Констанций, сияющее око своего рода, ты, значащий для своих сородичей то, что так часто значил для тебя самого Гелиос, отец твоих отцов! Из этой благородной двоицы, исполненной красоты (Галла и Юлиана –
