Разумеется, помимо родителей, тетушки и меня, существовала еще одна заинтересованная сторона: государство. На заводе № 385, как и на всех предприятиях такого рода, имелось сложное энергетическое хозяйство, которым управлял Главный энергетик с очень небольшим, по понятным причинам, штатом специалистов, которые разрывались на части, потому что то на одном, то на другом конце огромного завода то и дело случались ЧП, а каждая секунда сбоя каралась вверх по инстанции по законам военного времени. До зарезу требовался элементарно добросовестный грамотный человек — пусть даже весьма поверхностно разбиравшийся в энергетике, — который мог бы быстро составить реестр нескольких тысяч заводских электромоторов, с указанием степени их изношенности (по оценкам специалистов) и вероятных причин ожидаемого выхода из строя. А затем каждую смену обходить цех за цехом, спрашивать у рабочего, какие у него претензии к работе электромотора и быстро бежать к дежурному энергетику, если назревает неполадка. И это, понятно, не считая специальных дежурств у агрегатов, где назревало какое-либо осложнение. Добавим: на заводе № 385 заключенных работало намного больше, чем на предыдущем, и контроль здесь имел особо важное значение.
Думаю, что я полностью оправдал ожидания начальства. Во всяком случае, как и на заводе № 66, не имел ни одного замечания — одни похвалы. Самой большой наградой для меня был случай, когда при осмотре высоким заводским начальством цеха электролизных ванн я сделал какое-то предложение, которое было сразу принято а я удостоился титула «эдисон». Недели две я ходил напыщенный от гордости, как индюк, и приглядывал на заводском дворе наиболее подходящее место для памятника мне при жизни. Другой раз я удостоился высочайшего благоволения, когда единым духом прилетел с подстанции, куда был отправлен посмотреть, все ли в порядке, с рапортом, что скоро произойдет сбой. Сбой удалось оперативно предотвратить, а я получил поощрение в виде персонально раскрытого для меня портсигара директора.
Но, пожалуй, самыми отрадными были для меня три вечера в неделю, когда рабочие (после 11,5 часов у станка и предстоявшей 3-часовой дороги домой!) приступали на час к всеобучу — обязательным для всех военным занятиям. Мне уже нечему было «всеобучаться» — я знал досконально все, что требовалось не только от допризывника, но и от призывника. Поэтому я сделал молниеносную карьеру от рядового до командира отделения, помкомвззода и, наконец, фактически помкомроты — формально сугубо офицерская должность.
Я уже сравнялся с отцом — начиная со 174 см. роста (подрос за какие-нибудь месяц-полтора и замер на этом рубеже до старости) и кончая 42,5 размером обуви, в связи с чем постылые солдатские ботинки с обмотками были проданы, потому что стали малы, а отец вынужден был уступить мне свои хромовые сапоги — и я щеголял в них еще три курса института! — и обзавестись другими. То же самое произошло с его гимнастеркой и брюками-галифе — предметами моей многолетней зависти.
Теперь представьте себе офицера в почти военной форме (только что без погон и без фуражки с околышем), который обходит отделение за отделением своей роты и помогает разобраться в сложнейших вопросах военного искусства: где у затвора кончается стебель и начинается гребень, не говоря уже о рукоятке. А когда комроты приказывает завершать занятия и последние пять минут посвятить святая святых — строевой, юнец в почти военной форме хриплым голосом бывалого ветерана отдает отрывистые команды, и триста взрослых отцов семейств образуют механизм, воинским артикулом предусмотренный и 17-летним почти прапорщиком в действие приводимый. Можно ли представить себе большее счастье?..
А пока жизнь плавно несла течение свое, 13 июня состоялось торжественное вручение аттестатов об окончании средней школы. И уже 14-го в Московский авиационный институт были посланы документы с заявлением о зачислении, так что оставалось ожидать только вызова. Институт был выбран в военкомате все тем же капитаном Бондаренко, с учетом пристрастий его подопечного, из нескольких возможных, среди которых фигурировал и некий факультет международных отношений Московского государственного университета (тоже дававший бронь), но отвергнутый, как «чересчур штатский». Меж тем как раз в это время в комнате присутствовал военный инженер из числа военпредов (напомним еще раз, что завод № 66 выпускал авиапушки на самолеты). Да, погоны у него были серебряные и узкие, как у врачей или интендантов, а не золотые и широкие, как у боевого персонала. Но все же это были погоны — часть одежды, отличавшая в моих глазах мужчину от гермафродита. И это предопределило выбор.
