Приближалось первое сентября, мы решили возвращаться в Донецк. Уезжать не хотелось. Погода была чудесная. Никто особо не понимал, что делать дальше. Мы растягивали удовольствие последних летних дачных дней перед Донецком, наслаждаясь каждым моментом.
Этот день я запомню на всю жизнь. Были сумерки, садилось солнце, вокруг стояла просто звенящая деревенская тишина. Я только пришла из магазина, перед нашим двором в своем огороде копалась соседка со своими дочками. Классический мирный сельский пейзаж в лучах заходящего солнца.
Из кухни доносился запах маминого яблочного пирога. Я пришла и плюхнулась в шезлонг: наконец-то после жаркого дня наступила легкая прохлада. Я полулежала в шезлонге и смотрела в голубое небо сквозь ветви папиного яблочного сада. Неожиданно эту звенящую тишину нарушают звуки, я слышу свист, и прямо над моей головой пролетает какое-то серое облако. Потом раздается взрыв. Дальше я помню плохо. Я хватаю маму, тяну ее к речке, на край нашего участка. Речка давно обмелела и превратилась в овраг. «Как в окопе», – сказала мама. Потом еще взрыв, еще. И наконец тишина.
Я осторожно вышла за ворота. Один снаряд приземлился практически перед самым входом на дачу. Второй – чуть дальше. Основной удар взрывной волны взял на себя папин сад. Папа и сейчас защитил нас, теперь уже своим садом. От деревьев у забора остались одни стволы – ни веток, ни листьев. Мне навстречу шел сосед. «Юлю убили», – сказал он. «Кого убили?» – не поняла я. «Дочь мою убили», – стал он кричать. Это была одна из девочек, мимо которых я прошла за несколько минут до обстрела. Ее убило осколком.
Стали сходиться люди. Я как сейчас вижу эту картину. Деревья без листьев, люди и тело, покрытое белой простыней.
Мы ночевали у соседей. Наш домик остался цел, но вылетели все стекла. Шкафчик с моими любимыми бокалами упал со стены, и бокалы все разбились. Как мне потом сказала одна умная женщина: «Хорошо, что забрали только бокалами»…
Друзья помогли найти мне машину. Утром она забрала нас, и мы вернулись в Донецк. Вез нас бодрый и разговорчивый дядька-сталкер. Он дрейфовал по линии фронта и работал перевозчиком. Дядька знал и видел много, нехорошими словами крыл всех: и «этих» с ленточками, и наши добровольческие батальоны. Единственные, о ком он отзывался с уважением, это парни, мобилизованные в ВСУ[3]. Дядька скоро собирался уезжать в Россию, ему там предложили работу.
Донецк сильно изменился за неделю моего отсутствия. Стало больше военной техники на улицах, город наполнился российскими военными. Я давно научилась отличать наметанным женским взглядом профессиональных военных от доморощенных сутулых ополченцев в тапках на носки. Профессионалов легко было отличить по военной выправке и обуви. На смену людям в камуфляже и резиновых тапках с носками пришли люди в военных берцах. Они теперь стояли на блокпостах. Вели себя эти люди сдержанно и по-военному сухо.
Идя знакомыми с детства улицами к маме, я хотела по привычке срезать угол, я так ходила еще в школу и после никогда изменяла этому маршруту, а в тот день наткнулась на какие-то военные сооружения, баррикады из мешков с песком, проход был закрыт, а вокруг было много военных. И мне вспомнился Мандельштам:
После Новоазовска стало понятно, что ждать освобождения бесполезно. Я приняла решение уехать. За окном непрерывно слышались взрывы. Я нервно собиралась, просто кидая какие-то вещи в чемодан, не понимая, на сколько я уезжаю, куда и зачем.
Донецк провожал меня сурово, как и положено военному городу – без воды (снова повредили насосные), проверкой документов у шофера моего такси, а из района аэропорта доносились непрерывные «бахи».
Наш маленький автобус совсем не был похож на автобус для переселенцев. Мой нежно-голубой любимый чемодан
