Все эти клетчатые сумки до потолка, африканцы, человек в кипе, женские крики, изредка раздававшийся детский визг в очередной раз больше напоминали съемки голливудского боевика где-то в сердце Африки, чем реальную жизнь. Не хватало только какой-то козы, морда которой торчала бы из окна, особенно когда мы проезжали мимо скрученных в бараний рог некогда желто-голубых высоковольтных столбов, длинные нити черных проводов от которых лежали на выжженном поле. Рядом со мной сидела сотрудница одного из аграрных холдингов. Она рассказала, что тем летом был выращен самый крупный урожай зерновых за всю историю наблюдений, урожай, который убрать так и не смогли…
Мы ехали мимо черных окон разрушенных домов Марьинки, мимо раскоряченной в ходе боев и хаотично разбросанной среди неубранных полей военной техники, мимо блокпостов с противотанковыми ежами, дзотами и мешками песка. Вдали дымился крупнейший в Европе маслоперерабатывающий гигант
Этой дорогой я много лет ездила на дачу, место моего по-детски безмятежного счастья. Теперь эта дорога связывала мое прошлое и мое будущее. Я тогда еще не понимала, сколько я оставляю в этом городе и сколько всего у меня отобрала эта война.
Мимо нас в сторону Днепропетровска пролетали с включенными мигалками и сиреной на полной скорости санитарные машины, навстречу шли автобусы с нашими солдатами. Армейские автобусы по внешнему виду больше напоминали наш полуразбитый сельский автобусик, которым мы обычно ездили на дачу.
Ощущение полного апокалипсиса меня не покидало.
Я пыталась себя убедить, что я не «переселенец», я – путешественник, и Днепр (Днепропетровск) – это всего лишь пункт номер один в плане моего путешествия. План у меня был очень смутный. В Днепре я хотела записать лекцию «Опровергая Дугина». Дугин был идеологом этой новоявленной «Новороссии». Я считала, что каждый должен бороться как может. Стрелять я не умела. Я владела только словом. В Днепре друзья мне вызвались помочь в записи лекции. Что делать дальше, я пока себе плохо представляла.
Я ехала к «своим» и «нашим», и еще не понимала, что самое трудное для меня только начиналось.
Первые несколько месяцев после отъезда из Донецка прошли у меня достаточно сумбурно. Я металась между городами, смотря правде в глаза, не столько с целью решить какие-то дела, а скорее, чтобы спрятаться от себя. Я реально не очень понимала, что делать дальше. Меня не пугали дороги и новые города, я так жила практически всю свою жизнь. Я упорно не хотела себя признавать «переселенцем». Я решила, что я «путешественник».
Плана у меня особо никакого не было. Я понимала, что без квартиры продолжать жизнь свободного художника мне будет тяжело, значит, нужна работа, а с моими абстрактными философскими дипломами работу мне проще всего будет найти в Киеве, к тому же там были уже кое-какие договоренности, сделанные еще весной. Мои самые ближайшие киевские друзья, у которых я могла остановиться и просуществовать до того момента, как найду работу, находились на Тибете, вне зоны доступа. Больше мне остановиться было не у кого. И моя ближайшая задача состояла в том, чтобы перекантоваться где-то до того момента, пока они со своей Шамбалы не спустятся на грешную землю.
Поэтому я с великой радостью воспользовалась предложением друзей помочь мне записать лекцию в Днепропетровске. У меня там были родственники, и я напросилась к ним пожить.
Папа был родом из Днепропетровской области, и через Днепр мы ездили в деревню к бабушке и дедушке. Раньше я была здесь всегда проездом. Мы пересаживались на электричку, добирались до нужной нам станции, а дальше шли пешком вдоль канала Днепр – Донбасс. Приезжали обычно рано утром. Мы только подходили к дому, а бабушка уже стояла у калитки и встречала нас. Она или чувствовала, что мы приедем, или постоянно выглядывала, но ни разу нас не пропустила. Ни бабушки, ни папы уже нет в живых. А я эту картину вижу перед собой как сейчас. Летнее утро, много света, мы садимся завтракать за стол во дворе. Бабушка выносит обожаемые папой пирожки с творогом, как-то по-особому запеченные в домашней сметане. Двор увит виноградом, лучи солнца проходят через листья и подсвечивают виноградные гроздья, дворовой пес радостно виляет нам хвостом. Меня он любил – я его кормила арбузными корками, это было его любимое блюдо.
С приездом в деревню у меня начиналась самая настоящая казацкая вольница с катанием на велосипеде, купанием в канале и полной свободой. Видимо, я ощущала зов предков. Папины далекие прадеды, согласно семейным легендам, были из осевших запорожских казаков.
