Конец ему положил сам Кремль – решением о повышении пенсионного возраста. Наступил «год черных очков», за которым последовала пандемия коронавируса. Спецоперация 2022 г. внесла свои радикальные коррективы, и теперь наша политическая система неизбежно на какое-то время становится еще менее конкурентной, открытой и динамичной. Устойчивость власти в этот период критическим образом зависит от умения и готовности Путина – ключевой фигуры плебисцитарной демократии-удерживать коммуникацию с основными социально-демографическими группами и средами.
Для этого в обществе, лишенном «третьей власти» и других привычных для западной парламентарной системы способов обратной связи, но при этом остающемся очень разным и сложносочиненным, необходимы другие инструменты. Если их не развивать, дистанция между властью и людьми будет постоянно расти, что станет особенно опасным ближе к 2030 г., когда вопрос транзита вернется в повестку дня. О направлениях развития и совершенствования таких страховочных инструментов, как магистральное направление эволюции российской политии, немало говорится в книге.
Небольшая книга корифея отечественных историко-политических исследований посвящена ключевым характеристикам русской политической культуры. Ключевой вопрос здесь – о ее изменчивости, способности к обновлению или, наоборот фундаментальной неизменности, иммунитете к переменам Пивоваров считает, что «после всех перестроек и реформ эссенция русской политии сохранилась. То есть что-то ушло, что-то появилось новое, однако главное, фундаментальное, „природа“ все та же». Многочисленные эпизоды «транзита» в русской истории автор описывает так: «отречемся от старого мира, разрушим его до основания, построим новый и вдруг обнаружим, что все это на самом деле было спасением мира старого – не по форме, по существу». Путинская стабилизация после ельцинских реформ – это «не просто „возвращение“ к советским временам. Это вообще возвращение. К тому, что было всегда. Было, несмотря на множество реформ, поверхностный политический плюрализм, кратковременные эпохи публичной политики».
Что же было всегда? А было (и есть) то, что Пивоваров называет самодержавной политической культурой. Ее главная характеристика – «властецентричность». Власть у нас – «ведущее действующее лицо исторического процесса, в ходе которого лишь меняет свои наименования». Власть всегда персонифицирована и имеет конкретного носителя – в отличие от Запада, где власть имеет абстрактную природу и отделена от личности правителя. Разделение властей у нас существует, но только уровнем ниже (то есть носит технический, служебный характер – как различие между полицией и госбезопасностью), а наверху-неразделенная, абсолютная Власть. Она «субстанция и субстанциальна», «посредствующие власти – функции и функциональны». Иными словами, «парламент, администрация и суд – не более чем исполнительные органы Власти». Последние пятьсот лет Россия «имеет два параллельных типа высших административных организаций»: технически-специализированные (приказы, коллегии, министерства) и абсолютно-самодержавные (государев двор, императорская канцелярия, ЦК КПСС, Администрация Президента). Последние занимаются всем, осуществляя связь между Властью и «посредствующими властями». Объект управления – один (страна, народ), а систем управления – две. Это делает конфликт между ними естественным и неизбывным. Как установил еще Ключевский, «в России нет борьбы партий, но есть борьба учреждений». Общественные противоречия, которые Запад решает через борьбу партий, у нас решаются через борьбу ведомств. Не имеет значения, что КПРФ соперничает с ЛДПР; имеет значение, что Минфин соперничает с Минпромторгом. И это не девиантность нашего развития, а его норма!