На предложение вступить в командование стрелковой ротой Стелла согласилась буднично, без лишних переживаний, и сраpу же навела в рядах доверенного ей подразделения такой же строгий порядок, как среди санитаров. Те, кто слишком громко возмущался «бабьими причудами», уже к вечеру дружной компанией чистили репу и лук на полковой кухне, а наиболее дерзкие были отправлены на «лёгкую работу» — убирать госпиталь после операций. Оттуда возвращались тихие, неразговорчивые, курили тайком от начальства и шёпотом делились впечатлениями с товарищами, которые в «живорезке» ещё не побывали. Но бунтов больше не последовало. Любовь к порядку у Стеллы распространялась в обе стороны: довольствие и отпуска подчинённые получали строго вовремя и без путаницы, припахать их к чужой работе «за так» больше никому не удавалось, и буквально за четыре дня «мамаша-командир» стала в роте родной и любимой…
Если высшие офицеры-интенданты ещё как-то укладывались в представления об армейских порядках, то женщина-ротный командир привела в смущение не только посторонних, но и самих бойцов Освободительной армии. Когда на штабном совещании кто-то пошутил, что при таких делах скоро женщины будут командовать армиями, Орсо без улыбки предложил шутнику подобрать кандидаток на эту роль, а то все кругом тактики, а стратегов вечно не хватает… Шутники увяли, поняв, что у командующего свои причуды и новых странных идей ему лучше не подавать. Хватало уже и того, что в Освободительной армии не было чинов и званий — только должности. Объяснение Орсо дал простое. Во-первых, чины присваиваются государством, а их армия не служит ни короне, ни парламенту, никакой другой верховной власти. А во-вторых, офицерские звания предполагают образование, а в некоторых странах — ещё и благородное происхождение:
— Ну и где мы наберём столько аристократов, чтобы дать им под команду наши полки и батальоны?
Для бойцов, впрочем, система должностей была понятнее и проще, чем пирамида званий. Сложности появились только тогда, когда на переговорах с регулярными силами — сперва айсизскими, потом родными андзольскими — возник вопрос, кто кому равен по статусу. Даже с Орсо как с командующим офицеры сначала не хотели разговаривать. Генерал Рохас, впрочем, скоро махнул рукой на эти мелочи, поняв, что худой дочерна загорелый мальчик в пыльном берете — стратег не хуже него, старательного исполнителя чужих приказов, а то и лучше. Рохасу нужно было выпутаться из гнусной истории, куда его вовлекли власть имущие, и он был готов обсуждать выходы из неё хоть с бесами. А вот командир кобальского отряда, прибывшего в Поллену уже после боя, к этому был не готов!
Капитан Ласкари приехал на юг диктовать свои условия, пусть даже не вполне законно. Всё же происшедшее в Кобалье нельзя было считать ни чем иным как мятежом, что в военное время каралось трибуналом. Однако и выполнять приказ генерала Мазины кобальцы посчитали неправильным. Партизаны — это хорошо, это просто здорово! За что же их арестовывать? Пусть сражаются, освобождают родную страну, а регулярная армия потом с их помощью выгонит захватчиков вон!
План был хорош, но… письмо командующего Освободительной армией предполагало другое отношение. Гарнизону Кобальи предлагалось
Приказы генерала с этого момента просто не выполнялись. Его покинули все, до последнего вестового, даже денщик, собрав нехитрые вещички, ушёл из генеральских покоев в казарму. Вопли Мазины уже никого не беспокоили: мятежный гарнизон выбрал нового командира, и тот распорядился принять другую тактику. Защищать порт и город Кобалью было поручено флотским экипажам, оказавшимся на берегу, а все наличные сухопутные силы должны были наступать на юг, сметая войска Рохаса, пробиваться на соединение с добровольцами и принять их под командование. Первые два пункта плана были блестяще выполнены — а с третьим случилась заминка: Освободительная армия не собиралась подчиняться никому.
Почему это никак не возможно, Орсо полчаса объяснял капитану Ласкари — терпеливо, спокойно, но повышая голоса, хотя рядом кипел, как чайник, Родольфо и вполголоса ругался Нелло. Ласкари бегал по штабной хибаре, призывал Творца в свидетели творящегося безобразия, требовал подчиняться закону, плевался, бил кулаком по столу — без всякого толка. «Партизаны» стояли на своём. Когда капитан выдохся и заявил, что им остаётся только в самом деле выполнить приказ Мазины и арестовать мятежников, Орсо с улыбкой напомнил ему, что они сами мятежники.
