Она насела на него чуть покрепче — так, что ей стало немного больно и он глухо застонал. Она закусила губу, чтобы не ответить на его стон своим стоном — ей казалось, что сейчас это может спугнуть тот робкий огонек жизни, который начал разгораться в его глазах. Она наклонилась к нему пониже, чтобы соски её грудей слегка скользили по его груди, и он вдруг вздрогнул, будто ударенный током — так содрогается человек, через которого пропускают ток реаниматоры, чтобы запустить остановившееся сердце, жадно следя при этом за монитором, на котором тонкая ровная нить становится все волнистей и изломанней — да, вот так он весь передернулся, будто получив мощный разряд электричества… И вдруг, одним мощным движением, он перевернул её на спину и сам оказался на ней, и теперь он резкими глубокими толчками входил в нее, а она ощутила странную слабость — слабость, являвшуюся предвестием чего-то, что она никогда прежде не испытывала — и при этом она неотрывно следила за его глазами. Жизнь все больше разгоралась в них, исчезала тоскливая опустошенность, и она поняла, что он становится собой.
И ещё она поняла, что теперь, ожив и перестав существовать только для того, чтобы отомстить и погибнуть, он станет опасен. Обретя былую силу, он может поломать всю игру — игру, так тщательно выстроенную Поваром. Из затравленного циркового слона он превратится в слона дикого и буйного, готового вытаптывать целые деревни, попадающиеся ему на пути. Да, она разбудила в нем прежнего мужчину, дала ему вновь ощутить свою силу — и тем выпустила джина из бутылки. Получалось, она пробудила его для жизни только ради того, чтобы немедленно его остановить. Иначе было нельзя — иначе он всех погубил бы. Но разве то, что он умрет полноценным человеком — это был неё её драгоценный дар? Прощальный дар — единственное, что она могла ему подарить.
Его опять сотрясло, словно ударом тока — и она ощутила в себе его семя, такое жаркое, какое никогда прежде в неё не изливалось. И она сама испытала нечто новое и удивительное — но прежде, чем она осознала эти свои новые ощущения, она сумела, собрав в кулак все силы и волю, нанести резкий точечный удар в его висок — собранными в щепоть и напряженными пальцами — и он, даже не ойкнув, начал оседать и придавил её своей тяжестью.
Она сдвинула с себя безжизненное тело, присела на край кровати и поглядела на того, кому сумела подарить такую блаженную и легкую смерть. Его зрачки уже остекленели и застыли, но в них все равно продолжали светиться сила и радость жизни.
— Удар милосердия, — пробормотала она, обращаясь к этим глазам.
Ей было не по себе. Комната слегка покачивалась и плыла перед ней, и она боялась подняться на ноги. Такое было ощущение, что ноги откажут и она рухнет на пол. Но, все равно, надо встать, пройти в ванную, одеться… Она чувствовала приятное тепло в животе — тепло, не желающее уходить, медленно расползающееся по телу. Это было похоже на чувство сытости, только без тяжести…
Сумочка с её сигаретами осталась на кухне. Она наклонилась к его брюкам, валявшимся возле кровати, достала из них зажигалку и сигареты, жадно закурила. Беркутов курил крепкий, почти горлодерный «Кэмел» без фильтра, к которому она была непривычна, и сама поражалась тому, с каким удовольствием она делает каждую затяжку — ей нравился этот дым, нравилось, что от него её пальцы начинают пахнуть совсем по-мужски — совсем как пальцы Беркутова…
Игорь и Клим сидели на лавочке на Гоголевском бульваре, неподалеку от детской площадки.
— Так что вот, — сказал Игорь. — Шиндина можно списывать в покойники, и теперь надо решить, как обставить это дело лучше для всех. Дать ему погибнуть, сдать его властям или ты просто пустишь слушок, что Шиндин приторговывал малолетками и охота на него идет из-за этого. Тогда перед ним закроется большинство логов, в которых он мог бы отсидеться, и он сам прыгнет в наши руки. Известно, что лучше видеть небо в шашечку, чем не видеть его вообще и никогда… Штука в том, что мне нужны эти головорезы, охотящиеся за Шиндиным. И если бы только мне они были нужны…
Клим задумчиво кивнул.
— Я бы разыграл вариант с запуском слухов. Самый безопасный для всех. Для нас с тобой, я имею в виду. Я запускаю слух, что с Шиндиным ведут войну на истребление за рынок малолеток — на этом рынке такие шакальи законы, что даже наших дрожь берет, хотя наши ребятки, вроде, ко всему приучены и ничем их не испугаешь. И одновременно я через третьи руки подкину Шиндину идейку, что спастись он может за твоей широкой спиной — если, конечно, согласится на определенное сотрудничество в обмен на защиту… Думаю, клюнет и сам к тебе прибежит. Ну, а решит и дальше скрываться — тут ничего не поделаешь, пусть гибнет, дурак. Кидаться в самый пожар, чтобы вытащить за шкирку такого драного кота — это уж извините.
— Так когда мне ждать весточку от тебя? — спросил Игорь.
— Постараюсь, чтобы уже к вечеру была какая-то ясность. А там — как получится. Сам понимаешь, не все от меня зависит…
