Благодарю его и как бы между прочим говорю, что мы за семьсот вёрст привезли вещи, продукты, книги луганчанам. А ещё для их 204-го полка кое-что из техники. И что вообще с четырнадцатого года здесь – и воевали, и помогали… Это намёк на то, что промурыжили они нас два часа, хотя весь ремонт мог уложиться в четверть часа. Да и деньги могли бы не брать, учитывая то обстоятельство, что мы-то за свои кровные для них же покупаем гуманитарку и везём тоже за свои кровные…
– А кто вас сюда звал? – мрачно-равнодушно обрывает один из них.
– Да нас звать не надо, мы сами приходим, – бурчит Старшина.
Разговор начинает выходить из нормальной тональности, приобретая совсем иную окраску. Только не хватало испортить себе настроение. Ну, нарвались на жлобов, так что их у нас мало, что ли? Бывает…
– Ладно, мужики, пошли работать, – зовёт всех тот, что помог нам, и скрывается за дверью бокса.
Только вывернули на улицу, как подъехал Саша Ваздар, узнал, что случилось, посочувствовал. Рассказали и о нашем чудесном избавлении от выматывающих поисков. Он выругался, извинился за земляков и выразил готовность сопровождать нас хоть целый день. Иного от него мы и не ожидали – душа человек, своё бросит, а другу поможет. Но мы отказываемся – у него своих дел по горло, так что не резон ему с нами возиться. К тому же мы прекрасно знаем места предстоящей работы и логистику.
По пути завернули в Первомайск – сдали книги в городскую библиотеку. Сначала попытались школу порадовать (в школьной библиотеке ни российской, ни советской литературы нет и в помине), но директор даже разговаривать не стал – общался исключительно через охранника, да и то по рации. Через него направил в администрацию города: распорядятся принять – примет книги, нет – свободны. Короче – послал. Всё это напомнило период правления Плотницкого – тогда любую гуманитарку принимали тайком от власти.
Зато библиотека взяла книги с радостью. Они были и из частных библиотек, и переданные Валентиной Мелеховой (белгородская городская библиотека им. Н. А. Островского), и совсем новенькие – собрания сочинений Пушкина, Чехова, Есенина… Кстати, передали книги Алексея Шорохова, Геннадия Алёхина, Владимира Силкина, альманахи «Светоч» и «Пересвет».
Наш замечательный поэт Анатолий Митрофанович Папанов подарил бюсты наших классиков: Бунина, Пушкина, Толстого, Фета, Лермонтова, Тургенева – библиотекари трепетно гладили их, словно родных.
Отдали две упаковки бумаги формата А4 – «оторвали» с руками. Обрадовались несказанно женским вещам – и такое тоже привезли. Поначалу возникла неловкость, но потом махнули рукой и давай рассматривать и трогать вещи, даром что не начали тут же примерку. Просили приехать еще, выступить перед читателями – истосковались по писательскому слову. Вспомнили наши прежние визиты, наши выступления, и мы обещали как-нибудь добраться, а обещанное надо выполнять.
О Толе Папанове отдельно два слова. Он болеет – последняя стадия онкологии. О том, что жить осталось совсем ничего, говорит буднично и с долей равнодушия, словно врач заполняет карту больного. Узнав, что еду на Донбасс, позвонил, просил забрать бюсты, находящиеся у него на даче в Никольском.
На пустынном Бродке в низинке гулял ветерок, летала паутина, тянуло прохладой от ручья. Толя подавал мне бюсты, а я относил их в машину и укладывал сначала в багажник, потом на заднее сиденье, а он каждый раз, подавая мне очередную скульптурку, извинялся, что помочь относить не может: сил нет. В углу увидел стопку его книг – «И ушёл на войну до Победы…». Попросил отдать мне, чтобы отвезти на Донбасс. Толя обрадовался, глаза просто светом озарились: что значит ощутить свою нужность. Своими книгами нужность. И всё спрашивал, как-то стеснительно и с надеждой: действительно ли у него хорошие стихи?
Когда уезжали, то перед тем, как сесть в машину, он долго стоял перед домом: прощался. Он знал, что больше никогда сюда не вернётся.
В 39-м госпитале начмед взяла его сборничек, полистала, затем вцепилась взглядом в страницу, стала прочитывать одну за другой, а потом попросила:
– Можно взять? Удивительные стихи. Они какие-то мягкие, в самое сердце проникают, за душу берут. И будто ручьём весенним журчат.
Ремвзод чем-то похож на полевой тракторный стан советско-колхозных времён: контора без архитектурных изысков в полтора этажа из силикатного кирпича в четыре окна, захламлённый двор с разбросанными тут и там корявыми клёнами да вязами, пятна въевшейся в землю солярки, звенья танковых траков, разобранные машины… За изгородью, заросшей девичьим виноградом, разрезающая пустырь посадка, дальше поле, рассечённое лесополосами, неспешно ползущие по выцветшему небу белёсые клочки ваты – редкие облачка, пугливые горлинки… Эдакая пастораль, кабы не бесконечные ба-бах да крики: «Воздух!» Это чтобы успели от «птичек» куда-нибудь заныкаться, а то «капнут» ВОГ или эфку на голову и поминай как звали.
