Конечно, нам было неизмеримо легче, чем солдату: мы были свободны в перемещении и принятии решения быть на фронте или нет, потому что оказались на войне по зову сердца, а не контракта. Мы пошли за право быть русскими. Никто даже толком не понимал, кто мы и откуда, какие задачи выполняем и кому подчиняемся, а мы не объясняли. Вообще прошлый год был полон неразберихи, страха, слухов, прорех в ЛБС, раздолья для ДРГ. Мы возвращались, отогревались, отмывались, душой отходили, монтировали отснятое, перелопачивали наспех написанное в мало-мальски читаемое и снова ехали туда, где кровью захлебывалась армия. Или решалась судьба России? Увольте, война – это только одно из средств политики, причём не обязательно главное. В войне вообще больше политики, нежели собственно стрелялок. Это мы поняли, осознали, ощутили на себе через неделю после начала так называемой СВО. И всё же война прошла через нас по касательной, лишь обожгла, но не сожгла.
То, через что прошли наши мальчики первого года войны, под силу не каждому. На день спецназовцы из бригады СпН зарывались в снег под Харьковом, ведя наблюдение, а ночью брали «языков». На третьи сутки они вернулись с обмороженными лицами и почерневшими пальцами.
Стоящая насмерть мабута, отбивая атаку за атакой под Слатино: командиру роты двадцать пять годков, старик совсем, младшему девятнадцать.
В Камышевахе в подвале окружённого дома совсем ещё мальчики, оставшись без командиров (все погибли), взорвали себя, отказавшись сдаться. Могли уйти, но не ушли: не пожелали оставлять тела своих погибших командиров на поругание врагу. Пытались спасти их, били во все колокола, по разным ведомствам разогнали информацию, разве что в коммунхоз не звонили, а из штаба группировки со злостью отвечали паникёрам, то есть нам, что Камышеваха давно взята нашей армией и никаких окружённых солдат там нет. При этом ни слова о названном нами батальоне и его командире. А ведь координаты точные легли на чей-то стол…
И не вина солдат и офицеров в том, что с позором оставили взятые села и города ценою жизни вот таких мальчишек – они только выполняли приказ. Нас убеждают, что он стратегически правильный, мы же убеждены: преступный. Они и сейчас недоумевают, почему их стреножили, но не ропщут. Никогда не слышал от них нытья, что их минами засыпают, «хаймерсами» да «Градами» кромсают, что в штурмах кладут. Дрались, стиснув зубы, твердя: «Никто, кроме нас».
Становлюсь перед ними на колени и склоняю голову.
И всё-таки это лучшее время в жизни. Там чище, там души открыты, там сразу видна совесть или подлость. Там нет интриг и гордыни, там ты весь как на ладони, такой, каков есть. Там ценят тебя не по твоим прошлым заслугам, даже если они есть не только в твоём воображении. Там не терпят хвастовства, тщеславия, гордыни. И если уважают, то значит, есть за что. Значит, ты – настоящий.
Как настоящие и Петрович, и Мишаня Вайнгольц, и Старшина, и Кама, и 37-й, и Саха, и комбриг Пономарёв, и его зам Сергей Марков, и капитан Петрашов, и Филин, и Саня Тайфун, и Маугли, и Игорь Придачин, и сотни других, с кем свела судьба на этой странной и страшной войне…
В этом полку мало осталось тех, кто начинал в феврале прошлого года – контрактники всё больше, немного осенних мобилизованных да «кашники», но эти исключительно в штурмовиках. У многих стаж за год перевалил, опыт выше макушки, рэксы, через «штурма» прошли – беспощадные, отчаянные, щедрые на смерть, через идиотизм начальственный, через ощущение ненужности «расходников». Научились близко к сердцу не принимать и молчать, стиснув зубы: дураки на виду, потому и кажется, что их много, да только не на них Россия держится.
Говорят, что жизнь у «штурма» коротка – две-три атаки и в лучшем случае «трёхсотый»… Паша на войне с первого дня. Брал Счастье, Северодонецк, Рубежное, Лисичанск, Попасную… Ранения, контузии, вырос от командира отделения до комроты, от рядового до старлея. В «мабуте» взводный и ротный живут столько же, сколько боец. Подготовишь его, сделаешь профи – сам жив останешься. Нет – и его погубишь, и сам рядышком ляжешь.
Паша своих бойцов натаскивал, как гончую на зайца, потому и «двухсотых» у него было на три порядка меньше всех в бригаде. После госпиталя уже полгода он командует рембатом, но каждую ночь во сне идёт на штурм – не отпускает пока совсем недавняя, но уже прошлая жизнь.
Паша исконно русский, ни с кем не спутаешь: высокий, широкоплечий, волос русый, лицо светлое и чистое, черты правильные, глаза серые, внимательные. Эдакий Добрыня Никитич, шлем бы ему, меч да щит.
