Стоило этому факту проникнуть в общественное сознание, как тут же вспыхнуло пламя возмущенного протеста. «Нет! – воскликнул Нью-Йорк, проснувшись поутру. – Нет! Не было никакого поражения! Это мне приснилось». Еще до наступления дня по-американски скорый гнев пронизал весь город и подобно эпидемии мгновенно охватил миллионы душ. Команды дирижаблей почувствовали этот гигантский всплеск эмоций еще до того, как те обрели форму и привели к каким-нибудь действиям, – так домашний скот и дикие звери чувствуют приближение землетрясения. Газеты издательской группы Найпа первыми облекли чувства в слова и нашли удачную формулировку. «Мы не согласны, – попросту заявили они. – Нас предали!» Люди повсюду подхватили этот девиз, передавая его из уст в уста. На каждом углу в свете занимавшегося утра появились самозваные ораторы, призывавшие дух Америки восстать и стыдившие всех, кто им внимал. Берту, прислушивавшемуся с высоты пятисот футов, казалось, что город, из которого первое время доносились лишь растерянные звуки, вдруг превратился в гудящий – и притом разъяренный – пчелиный улей.
После разрушения ратуши и почтамта белый флаг вывесили на башне старого здания в Парк-Роу, туда же под нажимом перепуганных владельцев недвижимости, расположенной в центре Нью-Йорка, переехал мэр О'Хаген с наказом договориться об условиях капитуляции с фон Винтерфельдом. «Фатерланд», спустив секретаря по веревочной лестнице, медленно кружил над старыми и новыми историческими постройками вокруг Сити-Холл-парка, а «Гельмгольц», нанесший удар по ратуше, поднялся выше примерно на расстояние двух тысяч футов. Ратуша, здание суда, почтамт и целый квартал западнее Бродвея сильно пострадали; первые три превратились в обугленные руины. В ратуше и суде жертв было мало, а вот в здании почтамта погибло множество работников, в том числе девушек и женщин, и теперь небольшой отряд добровольцев с белыми повязками пришел вслед за пожарными, чтобы вытащить из-под завалов мертвых, а иногда еще живых работников почтамта, как правило страшно обгоревших, и перенести их в соседнее здание. Повсюду пожарные направляли сверкающие струи воды на тлеющие развалины. Поперек площади тянулись шланги. Длинные цепи полицейских сдерживали темную людскую массу, в основном из восточных кварталов, не подпуская зевак к месту спасательных работ.
Причудливый контраст с картиной разрушений создавали корпуса газетных редакций Парк-Роу. Работа кипела всю ночь. Персонал не покинул рабочие места, даже когда начали падать бомбы, и теперь все сотрудники и печатные прессы работали в бешеном темпе, распространяя кошмарные, невероятные подробности прошлой ночи, публикуя комментарии и насаждая под самым носом у немцев идею сопротивления вторжению. Берт долго не мог сообразить, чем заняты эти неугомонные, не щадящие своих работников конторы, пока не расслышал шум печатных машин, а поняв, привычно воскликнул: «Обалдеть!»
Позади зданий редакций газет, частично скрытые эстакадой нью-йоркской железной дороги (давно превращенной в монорельсовую линию), был выставлен еще один полицейский кордон и оборудован пункт скорой медицинской помощи, где медики разбирались с погибшими и раненными во время паники на Бруклинском мосту. Все это Берт видел с высоты птичьего полета; казалось, что события происходят на дне большого колодца неправильной формы, зажатом утесами высотных зданий. На север уходило отвесное ущелье Бродвея, где то тут, то там толпа окружала возбужденных ораторов. Еще дальше виднелись трубы, кабельные опоры и чердаки Нью-Йорка, и повсюду между ними, кроме тех мест, где бушевал огонь и хлестали водяные струи, кучками собирались наблюдатели и спорщики. Все флаги были сняты с флагштоков, и только над зданиями Парк-Роу висело, колыхаясь и снова бессильно повисая, единственное белое полотнище. Поверх мертвенно-бледных огней, густых теней и нездорового брожения занималась холодная, безразличная заря.
