На все это Берт Смоллуэйс смотрел в открытый иллюминатор. Он всю ночь простоял, вцепившись в край иллюминатора, подскакивая и вздрагивая от грохота взрывов и наблюдая за суетой призраков внизу. Дирижабль то поднимался, то опускался, иногда уходя так высоко, что ничего не было слышно, а иногда спускаясь так низко, что отчетливо различались треск пламени, крики и мольбы о помощи. Он наблюдал, как воздушные корабли низко пролетали над темными, стонавшими улицами, как красные вспышки выхватывали из темноты силуэты величественных зданий, оседавших под ударами бомб, впервые в жизни видел быстрое, фантасмагорическое расползание ненасытных пожаров. Все это казалось далеким и бесплотным. С «Фатерланда» не сбросили ни одной бомбы – с флагмана лишь наблюдали и руководили. Наконец они зависли над Сити-Холл-парком, и тут Берт с леденящим душу ужасом осознал, что освещенная черная масса внизу – это пылающие деловые здания, что бегающие туда-сюда крохотные серые и белые привидения с фонарями – это спасатели, подбирающие раненых и убитых. По мере того как светлело небо, он все больше понимал, что означают неподвижные скомканные черные свертки.
Берт наблюдал еще много часов, пока Нью-Йорк не вылупился из голубой рассветной дымки. С наступлением дня он ощутил себя невыносимо уставшим. Молодой человек поднял утомленные глаза на розовый бархат неба, отчаянно зевнул и поплелся, бурча под нос, к скамье. Он не столько лег, сколько плюхнулся на нее и немедленно заснул.
Несколькими часами позже Курт обнаружил соседа по каюте раскинувшимся в некрасивой позе и крепко спящим – олицетворение привыкшего к демократии ума, столкнувшегося со слишком сложными для понимания проблемами. Лицо Берта было бледным и безучастным, он широко разинул рот и безобразно храпел.
Курт некоторое время смотрел на соседа по каюте с оттенком легкого отвращения, после чего толкнул его ногой в щиколотку.
– Проснитесь, – сказал он удивленному Берту, – и лягте как следует.
Берт поднялся, протирая глаза.
– Еще один бой? – спросил он.
– Нет, – Курт с утомленным видом присел. – Gott! – вскоре воскликнул он, растирая лицо руками. – Сейчас бы принять холодную ванну! Я всю ночь искал в газовой камере дырки от шальных пуль. – Курт зевнул. – Надо поспать. Вы лучше куда-нибудь уйдите, Смоллуэйс. Не могу на вас смотреть. Вы адски уродливы, и от вас нет никакого толку. Вы получили паек? Нет? Так идите за ним. И не возвращайтесь. Побудьте в галерее.
Посвежев после кофе и сна, Берт возобновил свое бесполезное участие в воздушной войне. Выполняя распоряжение лейтенанта, он спустился в маленькую галерею и стоял там, вцепившись в поручни, в самом дальнем ее конце за спиной дозорного, стараясь сохранять как можно более неприметный и безобидный вид.
Налетевший с юго-востока довольно сильный ветер вынудил «Фатерланд» развернуться в этом направлении и сильно раскачивал реющий над Манхэттеном дирижабль. На северо-западном горизонте собирались тучи. Стук двигателей, выгребающих против ветра, слышался намного отчетливее, чем на максимальной скорости, когда «Фатерланд» летел на большой высоте. Ветер теребил нижнюю часть газовой камеры, вызывая на оболочке рябь со звуком, напоминавшим хлюпанье воды под днищем лодки, но не таким громким. Корабль висел над временной ратушей, оборудованной в Парк-Роу, и время от времени снижался для очередного сеанса связи с мэром и Вашингтоном. Непоседливость принца не позволяла ему долго задерживаться на одном месте. Он то приказывал кружить над Гудзоном и Ист-Ривер, то поднимался вверх, словно для того, чтобы полюбоваться на голубые дали, а однажды начал подъем так стремительно и на такую высоту, что и его самого, и экипаж сморила морская болезнь, заставив снова опуститься. Берт страдал от головокружения и тошноты вместе со всеми.
