Посадка неизбежно вышла трудной и жесткой, так как «Фатерланд» не был оснащен атрибутами воздушного шара. Капитан вырвал одно полотнище слишком рано, остальные – слишком поздно. Дирижабль тяжело рухнул на землю, неуклюже подскочил, волоком тащился еще несколько секунд и наконец бесформенной грудой осел на месте. Висячая галерея на носу была раздавлена в лепешку, а фон Винтерфельд получил опасную для жизни травму. Носовой щит со скорострельной пушкой уткнулся в землю. Оторванные штанги и растяжки перебили одному солдату ногу, другому нанесли повреждения внутренних органов. Берта на время прижало бортом. Выкарабкавшись из-под обломков и осмотревшись, он увидел, что большой черный орел, с такой помпой поднявшийся в воздух шесть дней назад во Франконии, лежал, распластавшись, поверх кают дирижабля и мерзлых скал на унылой равнине, как будто кто-то поймал несчастную птицу, свернул ей шею и отбросил в сторону. Несколько членов экипажа стояли, молча созерцая обломки и безлюдную дикую местность, в которой они очутились, другие сноровисто сооружали из остатков газовых камер импровизированный шатер. Принц в полевой бинокль рассматривал далекую возвышенность – она напоминала полуразрушенные морские утесы. Местами выглядывали кустики хвойной растительности, в двух местах падали с обрывов высокие водопады. Почва, способная давать пищу только пучкам малюсеньких цветов без стебля, была сплошь усеяна принесенными ледниками валунами. В воздухе стоял шум и плеск недалекого потока, хотя самой реки не было видно. Дул мерзкий, промозглый ветер. Время от времени с неба срывалась одинокая снежинка. После зыбкого пола дирижабля твердая, мерзлая земля под ногами казалась мертвенной и тяжелой.
Таким образом великий и могучий кронпринц Карл Альберт временно оказался отброшенным на обочину колоссального конфликта, который сам же во многом спровоцировал. Боевая удача и погода словно сговорились и высадили его на Лабрадоре, где он бесился от бессилия целых шесть дней, в то время как война и потрясения волной катились по планете. Страна восставала на страну, один воздушный флот схватывался с другим, пылали города, гибло несметное количество людей, но на Лабрадоре можно было подумать, что за исключением стука молотков на всей земле царят мир и благодать.
Разбили лагерь. Каюты, накрытые шелковой оболочкой газового баллона, выглядели, если смотреть издали, как гигантские цыганские кибитки. Все, кто был свободен от других занятий, мастерили стальную мачту, на которой электрики с «Фатерланда» хотели подвесить антенну беспроволочного телеграфа, чтобы принц мог связаться с окружающим миром. С самого начала отряд преследовали лишения. Провизии осталось мало, всех перевели на сокращенные пайки, а теплая одежда все равно не спасала от пронизывающего до костей ветра и жестоких условий этого дикого края. Первую ночь пришлось провести в темноте, не зажигая огня. Двигатели, поставлявшие электроэнергию, были разбиты и остались где-то далеко на юге, а спичек никто при себе не держал: за спички в кармане полагалась смерть. Всю взрывчатку выбросили, и только под утро офицер с птичьей физиономией, в чьей каюте сначала поселили Берта, признался, что прихватил с собой пару дуэльных пистолетов с патронами, при помощи которых удалось развести костер. Немного позже в орудийных коробках обнаружили нерастраченные боеприпасы.
Первая ночь далась тяжело. Казалось, ей не будет конца. Почти никто не мог сомкнуть глаз. На борту находилось семеро раненых. Фон Винтерфельд получил травму головы; он дрожал в ознобе и бредил, вырываясь из рук санитара и что-то выкрикивая о пожаре в Нью-Йорке. Солдаты жались друг к дружке в темной столовой, кутались во все, что могли найти, согревались какао из банок с химическим подогревом и прислушивались к воплям графа. Утром принц закатил речь о судьбе, Боге, праотцах, радости и славе самопожертвования ради защиты кайзеровской династии и тому подобных вещах, о которых личный состав мог легко позабыть в диких условиях. Солдаты вяло прокричали «ура!», в ответ издалека послышался волчий вой.
