Потом закипела работа. Через неделю изготовили стальную мачту и подвесили к ней сетку из медного провода. Лейтмотивом этих дней был труд – труд непрерывный, изнурительный, кропотливый. В остатке – суровые неудобства и невзгоды, за исключением разве что неистового величия закатов, отражения рассветов в речных водах, перемен погоды и совершенной глуши вокруг. Лагерь обнесли кольцом непрерывно горящих костров – отряды, ходившие за валежником, натыкались на волков; раненых вместе с кроватями перенесли из кают под навесы поближе к огню. Старый граф фон Винтерфельд сначала метался в бреду, потом затих и наконец умер. Трое раненых хирели на глазах без нормальной пищи, остальные пошли на поправку. Все это происходило как бы за кадром. На первом плане в сознании Берта всегда находилась работа, он то и дело что-то держал, поднимал, перетаскивал тяжелые, неудобные предметы, пилил и скручивал проволоку. Второй план занимал принц: стоило кому-то опустить руки, он налетал, как гроза. Стоя над душой, принц тыкал пальцем в пустое небо и приговаривал по-немецки:
– Мир ждет нас! Настал последний этап истории, длившейся пятьдесят столетий!
Берт не понимал, о чем говорил принц, но жест был красноречив сам по себе. Несколько раз Карл Альберт приходил в бешенство: однажды потому, что кто-то медленно работал, другой раз из-за того, что солдат украл у товарища дневной рацион. Первого принц отчитал и перевел на самую тяжелую работу, второму съездил по физиономии и обругал его последними словами. Сам он никогда не работал. Вокруг костра была расчищена площадка, по которой он расхаживал туда-сюда иногда по два часа кряду, сложив руки на груди и что-то бормоча себе под нос о долготерпении и проклятой судьбе. Временами бормотание переходило в пламенные речи, выкрики и жестикуляцию, заставлявшие работников в страхе останавливаться. В такие минуты они таращились на принца, но быстро понимали, что начальство сверкало глазами и тыкало пальцем не в их адрес, а куда-то в сторону холмов на юге. В воскресенье работу прекратили на полчаса, принц произнес проповедь о вере и дружбе Бога с Давидом, после чего они опять спели «Ein feste Burg ist unser Gott».
Фон Винтерфельда положили в наскоро сколоченную хибару, и однажды утром принц разразился речью о величии Германии.
– Blut und Eisen! – вопил он и, словно в издевку, выкрикивал: – Weltpolitik! Ха-ха-ха!
После чего, понизив голос, лукавым тоном долго разъяснял воображаемым слушателям тонкости государственного устройства. Больные и раненые слушали не перебивая. Если Берт отвлекался, Курт окрикивал его:
– Смоллуэйс, крепче держите свой край!
Медленно и нудно высокую мачту наконец оснастили и водрузили на место. Электрики устроили на ближайшей реке небольшую заводь с водяным колесом. Маленькая динамо-машина марки «Мюльхаузен» со спиральной турбиной, какими пользуются телеграфисты, вполне могла работать от водяного колеса, поэтому к вечеру шестого дня аппарат ожил и принц начал бросать в пустоту мирового пространства призывы к своему флоту, правда едва слышные. Некоторое время на них никто не отвечал.
Берт надолго сохранил память об этом вечере. Алый костер, потрескивая, пылал рядом с местом работы электриков, багровые отблески взбегали вверх по стальной мачте и медным проводам к самой макушке. Принц сидел на валуне, подпирая руками подбородок, и ждал. К северу от лагеря громоздилась пирамида из камней на могиле фон Винтерфельда с воткнутым в нее стальным крестом, вдалеке между разбросанных валунов светились красноватые волчьи глаза. С другой стороны лагеря лежали обломки некогда могучего воздушного корабля и горел еще один костер, у которого грелись солдаты. Все притихли в ожидании новостей. Далеко-далеко, в сотнях миль на другом конце безлюдных просторов, в эту минуту, может быть, щелкали, потрескивали и отзывались ответной вибрацией чьи-нибудь телеграфные мачты. А может быть, не потрескивали и не отзывались, может быть, никто во всем мире не слышал их писка в эфире. Разговаривали мало и только вполголоса. Время от времени издали доносился крик какой-то птицы, а однажды послышался волчий вой. Кулисами для этих звуков служило бескрайнее, холодное дикое пространство.
Берт узнал новости последним. Среди его новых товарищей нашелся один любитель иностранных языков. Он-то и сообщил их Берту на ломаном английском. Усталый телеграфист получил ответ на вызов лишь поздно ночью, зато сигнал был четким и сильным. А уж о новостях и говорить нечего!
– Ну что там? – спросил Берт за завтраком посреди всеобщего шума и гама. – Расскажи хоть немного.
– Фесь мир воевайт! – воскликнул любитель языков, взмахнув банкой с какао. – Фесь мир!
Берт внимательно посмотрел на утреннее небо на юге. В это трудно было поверить.
– Фесь мир воевайт! Берлин сгорель. Лондон сгорель. Гамбург и Париж сгорель. Японец сшигаль Сан-Франсиско. Мы делать лагерь в Ниагара. Так они говориль. У Китай много-много фосдушный змей и корабль. Фесь мир воевайт!
– Вот это да!
– Та, – сказал знаток языков, отхлебывая какао.
