На это Курт ничего не ответил. Они двинулись дальше и долго шли молча. Наконец с седловины холма открылся вид на водопад. Курт присел на камень.
– На него-то я и хотел взглянуть, – произнес он. – Хотя не совсем похож, но все же…
– Похож? На что?
– На другой водопад, который я хорошо помню. У вас есть девушка, Смоллуэйс? – неожиданно спросил он.
– Странно, что вы спросили. Небось все из-за цветов. Я как раз о ней думал.
– Я тоже.
– Как! Об Эдне?
– Нет. Я думал о своей Эдне. У нас у каждого есть своя Эдна, чей образ рисует нам воображение. У меня тоже была девушка. Теперь все это в прошлом. Трудно смириться с тем, что я ее больше не увижу – хотя бы на минуту – и не смогу передать, что думаю о ней.
– Вполне вероятно, что вы с ней еще увидитесь.
– Нет. Я знаю. Я встретил ее в похожем месте, в Альпах, в Энгстлене. Там есть водопад, похожий на этот, широкий такой, над Иннерткирхеном. Вот почему я пришел сюда сегодня утром. Мы с ней удрали от всех и провели полдня у водопада. И собирали цветы – такие же, как сейчас рвали вы. Если не ошибаюсь, их называют горечавки.
– Да-да, мы с Эдной тоже этим занимались. Цветы там и все такое. Кажется, что прошло несколько лет.
– Mein Gott! Какая она была красивая, смелая и в то же время застенчивая! Меня распирает желание еще раз увидеть ее, услышать перед смертью ее голос. Где она теперь? Знаете что, Смоллуэйс? Я напишу ей письмо, маленькую записку. У меня есть ее портрет, – он притронулся к нагрудному карману.
– Вы ее еще увидите, даже не сомневайтесь.
– Нет! Я ее никогда больше не увижу. Не понимаю, зачем людей отрывают друг от друга. Но я точно знаю, что мы больше не встретимся. Я уверен в этом, как в восходе солнца, как в том, что этот водопад по-прежнему будет сверкать, разбиваясь о камни, когда меня давно уже не будет на свете. Ох! Кругом одна нелепость, понукание, насилие, жестокая блажь, тупость, оголтелая ненависть, эгоистичные амбиции! Все это люди испокон веков совершали и всегда будут совершать. Gott! Какую кашу и неразбериху представляет собой жизнь, Смоллуэйс! – побоища, резня, катастрофы, акты ненависти и жестокости, убийства, потогонный труд, самосуд и обман. Сегодня утром я как будто впервые понял, как мне все это надоело. Я понял. Когда человек устает от жизни, наступает время умирать. Я пал духом, и смерть теперь стоит у меня за спиной. Смерть очень близко, и я сознаю, что мне приходит конец. Вспомнить только, сколько надежд я совсем недавно вынашивал, как остро ощущал начало чего-то нового!.. Сплошной обман. Ничего нового так и не началось. Мы муравьи в городах-муравейниках в мире, не имеющем смысла, – он пошумит и исчезнет. Нью-Йорк был таким же муравейником, и его пинком развалил проходивший мимо идиот. Вы только вообразите, Смоллуэйс: война сейчас идет повсюду! Мы крушим человеческую цивилизацию, не успев толком ее построить. То, что англичане сделали в Александрии, японцы в Порт-Артуре, французы в Касабланке, теперь творится по всему миру – в любой его точке! Даже в Южной Америке все передрались между собой! Не осталось ни одного безопасного места, мир и покой везде стали изгоями. Женщинам и их дочерям негде укрыться. Война налетает с воздуха, по ночам сыплются бомбы. Мирные люди выходят по утрам из дома, а над головой – воздушные флотилии, повсюду сеющие смерть.
В сознание Берта не сразу проникли мысли о мире, объятом войной, и представление о густонаселенных странах, расположенных южнее этой арктической глухомани, где люди в ужасе и смятении наблюдают, как небо темнеет от новоявленных полчищ воздушных кораблей. Он привык думать об окружающем мире как о бескрайних задворках ближайшего круга, который мог увидеть своими глазами. Война представлялась ему источником новостей и переживаний о событиях, происходивших на ограниченной территории под названием «театр военных действий». Теперь же вся земная атмосфера превратилась в театр военных действий, а территория каждой страны – в арену ожесточенных боев. Государства настолько старались не отстать друг от друга в гонке научных исследований и изобретений и в то же время, несмотря на строжайшую секретность, настолько мало отличались по части планов и нововведений, что не прошло и нескольких часов после запуска первого воздушного флота во Франконии, как на запад, проплывая высоко над головами потрясенных обитателей долины Ганга, двинулась гигантская азиатская армада. Оказалось, что Восточноазиатская конфедерация подготовилась к войне с куда большим размахом, чем Германия.
– Этот шаг, – провозгласил Тан Тинь-Сянь, – поможет нам обогнать Запад. Мы восстановим на земле мир, разрушенный западными варварами.
