– Что известно? – Острие клинка коснулось щетины на его подбородке.
– Что ты часто бываешь в Эофервике, господин.
– Где правит мой зять и где живет моя дочь. Поэтому я, конечно, часто навещаю Эофервик.
И тут я все понял. Возможно, холод заморозил мне мозги, и я долго, как дурак, глазел на Бедвульфа, не видя смысла в его ответах. А потом вдруг увидел этот смысл, слишком много смысла.
– Ты хочешь сказать, что Скёлль пошел на Йорвик?
– Да, – пискнул монах так тихо, что я едва его расслышал.
– Иисус милосердный, – промолвил Финан.
– Пожалуйста, господин! – взмолилась Винфлэд.
– Тише, девка! – рявкнул я. Но меч отвел. – Сколько у него людей?
– У ярла Арнборга шестьдесят три воина.
– Да не у Арнборга, болван! У Скёлля!
– Не знаю, господин.
Я снова упер острие меча ему в горло.
– Сколько людей повел Скёлль на Йорвик? – спросил я. Бедвульф обмочился, и по покрытым инеем доскам пристани расплылось желтое пятно. – Сколько? – повторил я, немного надавив ему на глотку.
– Все ушли! – выпалил монах, махнув в сторону скованного холодом эстуария.
– Все?
– Норманны, даны – все. – Он снова указал рукой на север. – Все, господин! Отсюда до Хедена!
Страна к северу от Риббеля именовалась Кумбраланд и была дикой. Она считалась частью Нортумбрии, но Этельстан не ошибался, называя Кумбраланд ничьим. Сигтригр заявлял права на него, но власти там не имел. Кумбраланд – край гор и озер, где сильный верховодил, а уделом слабого было рабство. Река Хеден обозначала его границу с землями скоттов, и между этим рубежом и Риббелем было разбросано несколько десятков поселений данов и норманнов.
– Сколько воинов поскакало на Эофервик? – спросил я.
– Сотни!
– Сколько их, этих сотен?
– Три? А может, четыре? – Было ясно, что Бедвульф не знает. – Господин, они все уехали, все-все! Были уверены, что никто не ожидает нападения зимой.
И это правда. Время для войны начиналось весной, а зимой народ жался поближе к очагу и переживал холод.
– Так зачем Скёлль пошел на Эофервик? – Ответ я знал, но хотел проверить свою догадку.
Бедвульф перекрестился, до смерти напуганный.
– Господин, он хочет стать королем Нортумбрии. – Монах, лицо которого выражало отчаяние, набрался смелости и поднял на меня глаза. – Господин, он ужасен!
– Ужасен?
– У него есть могущественный чародей, а сам Скёлль –
До этого мига проклятие ощущалось смутной угрозой, неопределенной, как разводы от дыхания змея на моем клинке, но теперь стало осязаемым, холодным и твердым, как сам клинок.
Потому что мой враг оказался воином-волком и он может стать королем Нортумбрии.
Я точно проклят.
Эерика, жена Арнборга, насмехалась над нами.
– Воины Скёлля – ульфхеднар, и они перережут вас. Вы овцы, они волки. Склоны холмов пропитаются вашей кровью, ваша кожа пойдет на седла, а плоть – на корм свиньям. Они ульфхеднар! Сакс, ты меня слышал? Они ульфхеднар!
Мы вошли в большой дом Арнборга, где с десяток моих парней обыскивали полати и деревянные сундуки в поисках добычи. В усадьбе Халлбьорна я не взял ничего, кроме еды и эля, да и за них заплатил рубленым серебром, но Эерика вознамерилась сопротивляться мне, оскорбляла и запугивала, поэтому я разрешил своим людям пограбить ее кладовые. Предоставив ей до поры разглагольствовать, я наклонился к очагу и взял испекшуюся на камне овсяную лепешку. Откусил немного.
– Вкусно, – сказал я.
– Чтоб ты подавился, – процедила Эерика.
– Господин! Господин! – Рорик, мой слуга, притащил флаг, что висел над воротами.
Это было светло-серое полотнище с вышитой на нем черной секирой. Он расправил его и убедился, что это тонкая работа, плод заботливых трудов долгими зимними вечерами, красивое знамя с черной каймой.
– Господин, сжечь его?
– Нет! Сохрани!
– Забери у меня хоть что-нибудь, – выпалила Эерика, – и получишь медленную смерть. Твои крики эхом будут раздаваться в подземном мире, душа твоя попадет к червю смерти и станет корчиться в вечных мучениях.
Я съел еще кусок лепешки.
– Так твой муж ульфхедин? – спросил я.
– Да, сакс. Он – воин-волк. Он вскормлен печенью саксов.
– Но из Ирландии его прогнали? – Я осклабился. – Эй, Финан!
– Что, лорд?
– Финан из Ирландии, – пояснил я Эерике с улыбкой. Потом обратился к другу: – Финан, расскажи нам, как ирландцы обходятся с ульфхеднар?
Он тоже улыбнулся:
– Господин, мы их убиваем. Только сначала затыкаем уши кусочком шерсти.
– Это зачем? – спросил я у него, глядя на Эерику.
– Потому что они рыдают, как младенцы, – ответил Финан.
– А этот звук никому не нравится.
– Ага, вот мы и затыкаем уши, – продолжил Финан. – А когда ульфхеднар, эти маленькие дети, умирают, мы обращаем в рабство их жен.
– Как насчет вот этой? – поинтересовался я, указывая рукой с лепешкой на Эерику. – Не слишком стара для невольницы?
– Для стряпухи сойдет, – проворчал он.
Эерика накинулась на него.
– Чтоб ты сдох, как крыса… – начала она, но замолкла, потому я сунул остаток овсяной лепешки ей в рот. И сжал ей челюсть, не давая выплюнуть.
