Счастье, конечно, что кружка Эдди не вместила бы и полулитра. Спасибо, что не пивную баклагу достал. После смерти Олли с Дерриком стал твориться сущий абсурд, а теперь безумие достигло апофеоза. Или все самое дикое еще впереди? Почему Лили так настойчиво расспрашивала про «расколотых» и предопределенное будущее? Он ведь просто предположил. Сам-то он не знал ни одного «расколотого», но Олли одно время увлекался историями про проклятия, рисовал странное — людей с двойными зрачками. Зыбкие лица, плотно сомкнутые губы, но крик — в самом разрезе глаз. Те люди прямо-таки врезались в память. Может, отчасти потому, что Олли рисовал их незадолго до смерти? Как предчувствовал. Хотя что он мог знать о завтрашнем дне?
И все-таки Олли был особенный.
Деррик вздрогнул, когда Эдди схватил его ладонь липкой ручищей. Ускользавшее сознание вернулось на место, что отнюдь не радовало. Ему не хотелось наблюдать за тем, как этот несчастный дурак калечит его почем зря.
— Одного я не могу понять, — произнес Эдди, внимательно глядя на него, — почему ты такой покорный. Кажется, даже если бы я тебя не связал — мог бы делать с тобой, что хочу.
— Просто мне все равно, — сказал Деррик.
— Правда, что ли? — и резким движением Эдди вывернул его раненую руку.
Деррик так и взвыл, но хватило его ненадолго — по мере того, как Эдди нажимал сильней, крики сменились хрипами. От боли он даже дышать не мог, только хватал кое-как воздух; но не мог и потерять сознание.
— Это тебе все равно? — философски спросил Эдди. — Как видишь, ни черта подобного. Пока ты жив, тебе не может быть все равно.
Он отпустил Деррика и снова взял нож.
— Знаешь, — сказал он, — а ведь у собаки в Центре побольше прав, чем у тебя. Я могу с тобой такое сделать… И никто мне слова не скажет.
— У вас с твоим дедом, — прохрипел Деррик, — это явно семейное.
— Не смей упоминать моего деда! Убийца!
Эдди схватил его за горло и занес было нож над самым его сердцем, но в последний момент отвел в сторону. Присмотрелся к окровавленному рукаву, разрезал повязку. Деррик только и успел подумать о том, как же его правой руке не везет, когда его скрючило от новой вспышки боли — Эдди вонзил нож в полузакрывшуюся рану и сразу вытащил. Потом с самым деловитым видом подставил кружку, явно досадуя, что кровь вытекает слишком медленно.
Как же дико, глупо и отвратительно. Скорей бы все кончилось. Деррик закрыл глаза и облизал пересохшие губы. Воды и спать. И не чувствовать боли. И ничего не помнить. Вот что такое счастье. Забытье.
Взволнованное сопение Эдди отошло куда-то на задний план и наконец растворилось. Вместе с ним ушли слабость и боль. Деррик открыл глаза уже где-то в акварельном лете. Перед ним стелился незнакомый свежий мир — зеленый с голубым. Яркий до паники.
Деррик пошевелился и с удовольствием отметил, что полон сил. Вскочил и увидел на ногах новые начищенные башмаки. Провел рукой по груди, лицу, затылку — свежая рубашка, гладко выбрит, волосы чистые и лежат как надо. Ему даже стало неловко — он чувствовал, что не достоин выглядеть ухоженным. Разве в таком виде полагается нести наказание?
Вдохнув акварельный воздух полной грудью, он двинулся вперед. Вокруг порхали бабочки фантастической расцветки, таяли на белом солнце цветы. Небесная синь была наложена неровными мазками. И ни следа красного цвета.
— Олли, — позвал Деррик, — не прячься. Я знаю, что ты здесь.
Он независимо уселся в кричащей расцветки траву, распугав фиолетовых насекомых. И стал ждать.
— Надо же, — сказал Олли, появившись словно из пустоты, — ты еще помнишь мое имя.
Пыхтя, он тащил мольберт, накрытый плотной тканью. Что за слабосильный ребенок. Деррик вскочил на ноги и хотел отобрать ношу, но он только сильней прижал ее к себе.
— У тебя разве есть право помогать мне, Рик? — строго спросил Олли и уселся рядом.
— Но мы же братья по крови.
— Это просто красивая традиция, которая ничего не значит. У нас нет связи.
— Если бы ее не было, — пробормотал Деррик, — ты бы не снился мне.
— А я ли тебе снюсь? — фыркнул Олли. — Разве ты еще помнишь меня? Да ты вообще знаешь меня? Сколько мне лет?
— Оливер, — тихо сказал Деррик. — Не надо.
— Какого цвета у меня глаза, ну?
На него смотрели мутные акварельные пятна. Деррик смутился.
— Зеленый. Нет, стой. Синий. Нет…
— Ну так что? — спросил Олли, теряя терпение.
— Синий.
Олли с грустной усмешкой смахнул с себя паутину синевы, смял, разжал ладонь — пусто.
— Серый, — произнес Деррик одними губами. И в тот же миг вспомнил — у брата были черные глаза. Как можно забыть?
Тот смеялся, прикрыв лицо рукой, и по его пальцам стекали слезы-краски.
— Я и не ждал, что ты ответишь правильно, — сказал он бодрым голосом. — А черный как-то получше серого, не находишь? Честнее. А что выражает серый — попробуй пойми. Да что угодно он может выражать!
— Да, — сказал Деррик. — А может и совсем ничего.
— Именно. Он безликий, как болезнь, от которой ты должен был умереть. Но, — добавил Олли с лукавым видом, — ты такой живучий парень! Не то что твой брат, а?
— Перестань, Оливер, — снова попросил Деррик.
