А днем меня навестил Тобайес Сиерс. Пришел он, по его словам, чтобы я подписала докладную об инциденте с капралом. Я сказала, что не хочу сурового наказания для парня. Капитан заметил, что наказание и не будет особенно суровым, потому что капрал отличился в боях и давно бы получил повышение, если б не его необузданный нрав. «Есть такие люди, — пояснил капитан, — сердитые, раздражительные, они созданы для войны, на войне они расцветают и ведут себя геройски. А когда война кончится, наш капрал вернется к себе в Иллинойс, или откуда он там приехал, к незаметному своему занятию и помрет безвременно от поноса».
Дело окончилось тем, что докладную я подписала.
Он медлил уйти, и я принялась за работу, извинившись и честно объяснив ему, что вышивку мне надо непременно сдать завтра. Он сидел в колченогом моем кресле и казался удивительно неуместным в убогой этой комнате. Больше я не извинялась, даже когда по прошествии долгого времени предложила ему пойло, которое именовалось чаем, но чаем не было, и налила ему этот чай в треснувшую чашку.
Он заговорил об Эмерсоне. Спросил, читала ли я его эссе о трансцендентализме, и когда я призналась в своем невежестве, сказал, что я обязательно должна это прочесть и что он принесет мне книгу.
Через два дня он принес мне ее и сидел в том же колченогом кресле, и пил то же мерзкое пойло под видом чая. Поднявшись, перед тем как уйти, он спросил, когда может заглянуть за книжкой. И добавил, что хотел бы узнать мое мнение о ней.
И пока я медлила с ответом, лицо его вдруг расплылось в добродушной мальчишеской улыбке.
— Мисс Старр, — сказал он, — вы видите насквозь все мои жалкие хитрости. Мне вовсе не нужна книга. Держите ее сколько угодно. Что мне действительно хочется, так это еще раз увидеть вас.
Мгновение я колебалась. Мне тоже хотелось увидеться с ним. Очень хотелось. Но вновь обретенная невозмутимость заставляла, пусть мимолетно, но оценивать и соизмерять мои желания.
Видя, что я колеблюсь, он попросил:
— Ну пожалуйста! — и опять сверкнул на меня этой своей мальчишеской улыбкой.
Но я не улыбнулась ему в ответ.
— Капитан Сиерс, — сказала я, — вы без того оказали мне неоценимую услугу. Нет-нет, — быстро продолжала я, так как он собирался прервать меня возражением, — я вовсе не случай с капралом имею в виду. То, что вы для меня сделали, гораздо существеннее, но что это было — мой секрет. Не стану отрицать, что и мне хотелось бы увидеться с вами. Но если я правильно понимаю ваш характер, то не исключено, что вы делаете шаг к … — тут я запнулась, по крайней мере мысленно, — …к дружбе со мной из соображений ложных. И поэтому…
— Мисс Старр, мисс Старр! — наконец прорвался он. — Уверяю вас, что вы ко мне несправедливы. Вы ошибаетесь, уверяю вас…
Лицо его стало пунцовым. Подавшись в мою сторону, он сгорбил плечи, и прекрасной его военной выправки как не бывало. Мне показалось даже, что на лбу его выступила испарина.
Он был широкоплечим, роста выше среднего, и крупным, несмотря на стройность и изящество, я же совсем коротышка. Но неожиданно я ощутила, что, задев некую тайную струну, я получила над ним власть. Сердце мое подпрыгнуло.
Я остановила его движением руки.
— Нет, — сказала я, — ошибаетесь как раз вы, потому что никаких низких побуждений я вам нисколько не приписываю, если вы беспокоитесь об этом. Видите ли, капитан Сиерс, есть мужчины, которые действуют из благородства и потом чувствуют себя чем-то обязанными женщине, к которой проявили доброту. Я не хочу, чтобы так было и со мной, потому что мне кажется, что теперь я смогу жить без чьей-либо помощи. Не знаю, как именно, но это произошло благодаря вам, именно вы заставили меня осознать в себе силы жить. Так что, как видите, капитан Сиерс, вы уже и так сделали для меня очень много. И за это, — и я протянула ему руку, — я чрезвычайно, от всей души благодарна вам!
Клянусь, что речь моя была непредумышленна. Но даже самый тонкий расчет и тайное знание души Тобайеса Сиерса не могли бы принести мне большую победу и обеспечить то, чего я желала больше всего на свете. Парадоксально, но факт — освободив Тобайеса Сиерса от бремени его великодушия, я принесла ему такое невероятное облегчение и вызвала такой порыв благодарности, что он почувствовал настоятельную потребность проявлять великодушие еще и еще, доказывая его и себе самому, дабы предстать перед внутренним своим взором прекрасным, чистым и совершенным, как мраморная статуя. Потому что если Хэмиш Бонд, по уверениям Мишель, страдал болезнью доброты, то Тобайес Сиерс, как я догадывалась, был мучим собственным благородством. А стоит разгадать тайный недуг добродетели в ближнем, и ты получаешь над ним власть даже большую, чем если углядел в нем заботливо и тщательно скрываемый позорный изъян.
