В тот же день, но позже, уже сделав мне предложение, он сказал:
— Теперь о теме, о которой вы запретили мне говорить. Нет, не прямо о ней. Я имею в виду Сета Партона.
— Да, — с горечью отозвалась я.
— Простите его, — сказал он. — Та нелепая боль, которую он причинил вам и мне, происходит из его сильнейшего стремления к добродетели, к открытости и правдивости. Вы простите его?
Взяв мои руки, он приложил одну из них к своей щеке.
— Ради меня! — сказал он.
— Да, да! — воскликнула я в радостном порыве великодушия.
У меня была и особая причина простить Сета Партона. Ведь именно его откровенность заставила Тобайеса поспешить ко мне и заключить меня в объятия. Сет коснулся пружины вернейшего и тайного двигателя.
И была еще одна встреча, перед тем, как мне навеки оставить каморку, чья убогость вдруг расцветилась для меня надеждой на счастье.
Было за полдень, и шел первый осенний дождик. В дверь постучали. Я открыла. В дверях стоял Хэмиш Бонд.
В первую секунду я его не узнала. Даже если б на лице его и не оставило своих следов время, прошедшее со дня нашего расставания, если б не стало его лицо серее и одутловатее, я, наверное, и то не сразу бы его узнала! Потому что могли ли прошлое или какая бы то ни было его часть, вторгшись, заслонить мечту о будущем?
Я глядела прямо в глаза коренастому, одетому в черное мужчине в дверях, терпеливо и покорно мнущему в руках черную шляпу, в то время как струи дождя, орошая седовато-стальную его шевелюру, стекали по щекам. Но вдруг мужчина произнес: «Мэнти», и я тотчас узнала его и изумилась, онемев, словно время нечаянно свихнулось и то, что было прошлым, вот-вот превратится в будущее, чтобы повториться опять, но уже без всякой лирики — механически выхолощенное, пустое, судьба, лишенная всякого смысла.
— Мэнти, — как эхо повторил он, или это эхом отозвалось лишь в моей голове, эхом того мучительного, давнего, похожего на стон оклика, когда бушевала гроза и, придавленная его тяжестью, заскрипела кровать, а рука его впервые дотронулась до моего плеча.
Я жестом пригласила его войти. Он вошел, пытливо вглядываясь в мое лицо.
— Нелегко мне было отыскать тебя, Мэнти! — сказал он.
От этих слов во мне вспыхнул гнев, в душе всколыхнулась горечь, а с языка чуть было не сорвалось, что это полностью его вина, что это он выгнал меня, сказав, что больше не хочет меня видеть, не хочет даже знать, где я и что со мной. Умри я, он и то не узнал бы!
Но как будто прочитав мои мысли, он смиренно сказал:
— Я думал о тебе, Мэнти. Все время думал, как ты там.
Он все глядел на меня тем же пытливым взглядом и говорил:
— Как ты жила, Мэнти? Все хорошо?
— Да, спасибо, — сказала я и сама же уловила оттенок горечи в таком ответе.
Но он не обратил на это внимания.
— Весной, — начал он и замялся, потом продолжил: — Не знаю, право…
— Чего не знаете? — спросила я.
— Не знаю, что со мной происходило, — сказал он спокойно и словно отстраненно. А потом вдруг с проблеском оживления: — Знаешь, когда Фаррагут встал в заливе и началась осада, мне временами казалось, что я сойду с ума или лопну от злости на конфедератов и всю эту глупость. Так готовиться и сдаться! Столько усилий, и все псу под хвост! Кретины! Выводок безмозглых болванов! С Джеффом Дэвисом во главе! Но когда он приблизился — когда Фаррагут и его корабли подошли к городу, моим единственным желанием было, чтобы он сровнял его с землей! Шарахнул бы бортовым с пятидесяти ярдов из всех двухсот орудий и палил бы, палил, пока пушки не раскалились бы добела, чтобы от Богом проклятого этого места ничего не осталось! Подорвать эту набережную и меня вместе с ней — меня потому, что такое со мной делалось — не передать!
Он помолчал, тяжело опираясь на трость, мрачно раздумывая над сказанным.
— Да, — затем проговорил он, — а знаешь, что мне полагалось бы делать?
Я не ответила.
— Так я скажу тебе, — продолжал он. — С самого начала, еще когда началась вся эта заварушка, мне надо было идти на войну. Ведь я и с полком справился бы. Я умею командовать людьми и заставлять их подчиняться. По крайней мере, было время, когда умел. Ведь когда начинается бойня, надо идти в бой — чтобы убивать или уж чтобы быть убитым — и дело с концом. Но нет! — Наклонившись, он шлепнул себя по правой ноге. — Не тут-то было! Все она проклятая! Но знаешь, что я тебе скажу?
Приблизившись, он навис надо мной.
— Нога ведь была лишь отговоркой. О нет, не в том смысле, как ты подумала. Ничего такого я не замышлял. И не потому, что я боялся, что меня убьют. Нет, и не это тоже, потому что, Бог свидетель, я не трус, это-то я в жизни доказал! И все же в глубине души мне была нужна отговорка. Но почему? По какой причине?
Казалось, он рассеянно отвлекся от моего присутствия. Потом, резко вскинув голову, вперился в меня взглядом.
— Одно меня радует, — сказал он.
— Что? — спросила я.
