— Он мой верный друг, — повторил Сет, — и близок мне душевно. Он хорошо образован и… — Сет оборвал себя. — Послушайте, вы помните, как я когда-то верил, что даже в этом мире человек может достичь совершенства и совершенной, чистой радости?
Я кивнула.
— Я все еще верю в это, — сказал он серьезно, пристально глядя на меня.
Поглядев так, он вдруг выпалил:
— Но боже мой, как же это трудно! Как долог, как тернист путь к радости! — И потом: — А Тобайес… он думает, что нет ничего проще, чем достичь радости. Он начитан в философии, но мало читает Писание… он считает, что радость сокрыта и трепещет всюду под покровом вещей. Но как же все упрощает такая надежда! Я мог бы рассказать, сколько труда, пота, сколько неусыпных молитв и… — Он осекся. — Слушайте, — сказал он. — Тобайес говорил мне о вас.
— Да? — сказала я, и сердце мое вспорхнуло ввысь, как жаворонок.
— Он говорил о вас очень хорошо.
Поднявшись, он взял шляпу, повертел ее в руках — раз, другой, потом испытующе заглянул мне в глаза.
— Я не сказал ему, — проговорил он.
— Не сказали чего? — спросила я.
— А вы ему сказали? — ответил он вопросом на вопрос.
— Что сказала?
Он глядел на меня.
— О вас, — сказал он после паузы.
— Думаю, что мой долг сказать ему, — говорил в это время Сет.
Я слышала его словно издалека, и твердь уплывала из-под ног.
Внезапно я почувствовала, каким безумием была моя радость. Я увидела себя и увидела черное пятно крови в моих жилах — совершенно отчетливо картина эта возникла перед глазами: как течет по артериям и венам этот черный поток — нет, пятно, расплывающееся в стакане чистой воды.
Я увидела себя такой, какая есть — полукровка, дочь неизвестной женщины, отпрыск рабыни, негритянская девчонка, которую выторговал себе старик Бонд, невежественная и всеми брошенная, засунутая в эту дыру — мою убогую комнатенку. И еще я увидела лицо Тобайеса Сиерса, улыбающееся улыбкой сожаления и жалости, но отступающее, уходящее вдаль. О, вот оно и исчезло.
А голос мой произнес:
— Скажите ему.
— Я не сказал бы, не поставив в известность вас, — заметил Сет. — Вот зачем я здесь.
— О, я знаю, зачем вы здесь! — вырвалось у меня. — Вы явились, чтобы разрушить мое счастье! Вам, наверное, показалось мало того, что вы уже сделали когда-то! Ведь вы тогда могли дать мне счастье — но нет! Нет и нет! И когда у меня случилось горе, когда вы сообщили мне о смерти папы, вы отвернулись от меня!
— Но вы сами сказали, что не желаете больше меня видеть, — попытался оправдаться Сет.
— Да, — согласилась я, — но вы должны были понять… из простого человеколюбия…
— Я молился, — сказал он, просил Господа меня направить…
— Так это Господь велел вам меня бросить?
— Я не знал тогда… не знал, где вы находились.
— Что ж, и я очень рада, что не знали, — резко бросила я. — А теперь скажите вашему другу все, что хотите ему сказать!
Сделав шаг, я приблизилась к нему вплотную.
— И еще скажите ему от меня, — проговорила я, — что если то, что он узнает, будет иметь для него хоть какое-то значение, чтоб духу его больше здесь не было! Что я плюну ему в лицо за столь гнусное лицемерие. А что до вас…
Тут я, возможно, даже сделала жест, как если бы хотела его ударить, потому что он отступил, не отводя от меня глаз, словно завороженный моей яростью и гневными обвинениями.
— Что до вас, — повторила я, — с вашей хваленой добродетелью, то вы еще обнаружите, что плохо думали о капитане Сиерсе, что он, в отличие от вас… не придает значения крови.
— Но существует же… существует голос крови… — выговорил он наконец, по-прежнему, как зачарованный, не сводя с меня глаз.
— Подите прочь! — крикнула я.
Он все глядел на меня. Потом, словно не мне, а самому себе, сказал:
— Я пойду молиться.
— Помолитесь, чтобы Бог прибавил вам ума! — как хлыстом стеганула я его.
Он неуклюже, задом, попятился к двери, прикрываясь протянутой рукой, вытаращив на меня глаза.
Когда он, по-прежнему не поворачиваясь к двери, стал рукой искать задвижку, я сказала:
— И еще одно. Скажите вашему дражайшему приятелю, что если он все-таки соберется навестить меня, то я не потерплю — ни теперь, ни впредь — даже упоминания этой темы. Так и передайте.
Он задом вылез за дверь и прикрыл ее, но и в последнюю минуту в еще зияющей дверной щели я видела его устремленный на меня взгляд.
На следующий день в дверь ко мне постучали. Я открыла. Это был капитан Сиерс. Не произнеся ни слова, он вошел. Я глядела в это благородное красивое лицо, казавшееся очень бледным в полумраке моей каморки, и тоже не могла найти слов, застыв в минутной паузе, когда решалась моя судьба. По-моему, даже и сердце у меня перестало биться.
Я отступила от него на середину комнаты.
Он протянул ко мне руку. Сделал шаг, другой, коснулся моего плеча.
И я зарыдала от радости, вырвавшейся из самой глубины моего существа еще прежде, чем рука обвила мои плечи и притянула меня к его груди.
