— Если ты имеешь в виду… — начала я, не очень ясно представляя себе, что собираюсь сказать, но позади затрещал ракушечник под чьими-то шагами, я оглянулась и увидела идущего ко мне Тобайеса. Он улыбался, и протянутая рука его уже касалась моего плеча.
— Милый, — сказала я, — милый… И ощутила огромное облегчение.
Тело мое под тонкой материей чувствовало ласковое поглаживание, чувствовало, как украдкой пальцы Тобайеса сжали мне плечо; он попросил меня поторопиться, сказал, что гости ждут.
Я заспешила домой.
И весь вечер я старательно избегала глядеть в глаза лейтенанту Джонсу, бывшему некогда Рору.
Но глаза эти не оставляли меня, и две недели спустя он пришел к нам по каким-то делам Бюро. Не успели мы еще приняться за кофе, как к Тобайесу прибыл посетитель. Отложить свидание было невозможно, так как человек этот проскакал полдня, чтобы поговорить с Тобайесом. Тот увел гостя в кабинет, и мы с лейтенантом Джонсом остались одни — сидели, молча прихлебывали кофе, чувствуя густую плотность и вес весенней ночи за окнами, слушая неумолчное жужжание насекомых, там и сям маленькими стрелами пронзавших темноту сада, вдыхая одуряющий сладковатый запах жирных цветочных лепестков и тьмы, сочащейся через щели жалюзи в освещенную свечами комнату.
— Ты помнишь наш последний разговор? — наконец спросила я. Мне было нелегко задать этот вопрос.
Он повернулся ко мне, и я вновь увидела шапку его волос на скуповатом черепе, плотно прилегающие к голове уши.
— Не просто последний, единственный разговор, — заметил он холодно.
— Почему?
— Потому что до этого мы никогда не говорили, — равнодушным тоном сказал он.
— Но я знаю тебя так давно и… — начала я. Нет, так я отклонюсь от того, что собиралась сказать. — Пусть будет так, — сказала я. — Я хочу вернуться к тому, о чем мы говорили, когда нас прервали.
— Да, — сказал он. — Когда майор Сиерс нас прервал.
— Верно, — сказала я и тут же вспомнила, как шел Тобайес, с улыбкой протягивая ко мне руку.
— Есть один секрет, — сказал он.
На этот раз Тобайес не появился, и я сказала лейтенанту Джонсу:
— Не знаю, о каком секрете ты говоришь, но уверяю тебя, если ты думаешь, что я скрываю что-то и что я… Я хочу сказать, что в таком случае ты ошибаешься, — твердо заключила я.
Он поставил кофейную чашечку четко, негромко стукнув ею о блюдце.
— Однако, — заметил он, — ты не призналась в том, что знакома со мной. — И после секундной паузы: — Может быть, ты сказала это потом?
— Вообще-то… — начала я, — …вообще-то я ему не сказала. Не с умыслом, конечно, просто, понимаешь, так уж получилось. Строго говоря, муж мой знает о моем происхождении. Но кое-что… кое-какие мелочи мы с ним не обсуждали. Просто потому, что это неприятно вспоминать… связано с тяжелыми переживаниями.
Потупившись, я глядела на чашечку, которую вертела в руках, пытаясь сформулировать мысль.
— Иными словами, — произнес он своим низким хрипловатым голосом, — иными словами, ты не желаешь считаться чернокожей?
Кровь прихлынула к моим щекам, и чашечка в моих руках дрогнула, еле заметно заколебалась.
— О нет, нет, — выдавила я.
— Значит, майор Сиерс не желает иметь чернокожую жену?
Я поставила чашечку на стол.
— Послушай, — сказала я, чувствуя, что, будь у меня в руках оружие, я сейчас убила бы его, — послушай, это несправедливо. Ты ведь знаешь моего мужа. Знаешь его характер, знаешь, что́ он за человек, знаешь его благородный идеализм и как мало заботит его мнение окружающих. Ты знаешь, как он…
Он пожал плечами, и меня захлестнула ненависть.
— По-моему, для себя он делает максимум, — сказал он.
— Ты это говоришь о своем друге? О человеке, который так восхищается тобой?
— Никому не дано стать иным, чем создал его Господь, — заметил он.
— Ладно, оставим его в покое. Что же касается меня…
— Я не виню тех, кто не желает быть чернокожим, — сказал он. — Думаешь, мне было очень приятно, когда меня поймали, бросили в тюрьму и стали сечь сыромятными ремнями? Удовольствие маленькое!
Он внезапно поднялся из-за стола.
— О, вот за что ты меня ненавидишь! — воскликнула я.
— Ненавижу? — переспросил он, глядя на меня сверху вниз, переспросил так, словно само звучание этого слова должно было подсказать ответ.
— Да, — сказала я, — ненавидишь меня. Ведь это же из-за меня, из-за того, что ты захотел мне помочь, тебе пришлось уйти, вытерпеть порку.
— Я вовсе не ненавижу тебя за это, — произнес он. — Наоборот, я должен быть тебе благодарен.
— Благодарен?
— Освободил меня не мистер Линкольн, — сказал он. — Освободила меня ты.
— Я?
— Да, ты, — подтвердил он. — Ты и Чарльз. И тот тип с сыромятными ремнями. О, если б не история с тобой, я, может быть, до сих пор жил там и пресмыкался перед старым Бондом. Еще бы — ведь я был
— Но ведь он был добрым! — невольно воскликнула я.
— Добрым, — согласился он. — И это самое страшное. Страшнее сыромятных ремней. Старик Бонд был добр — вот за что я его особенно ненавидел!
Он придвинулся ко мне, не спуская с меня внимательных глаз.
