Он обратил ко мне страдальческое лицо, и это было, как будто я подглядываю в щель ставни, а страдание, которое я подглядела, словно отделилось от него, обретя независимое существование, и сейчас медленно вращалось и корчилось, как на вертеле, но не над углями костра, а в его мозгу — раскаленное, в белой ледяной пустыне его сознания. Мне надо было назвать его по имени. Ханна — так ведь звалась эта громоздкая и прыщавая бледность, с медлительной понуростью неотвратимо и бесконечно вращавшаяся в этой ледяной тьме? Нет, вовсе не Ханна, не прыщавая бледность, а белизна — нежная и пронзительная: мисс Айдел, дрожащая от мучительного нетерпения, и я, вдруг испытавшая восторг справедливого отмщения.
А Сет в это время говорил:
— За что вы так ненавидите ее?
— Что? — вырвалось у меня, ошеломленной его внезапной прозорливостью, и восторг тут же прошел, а вместо него я ощутила, как внутренности, теперь уже мои, пронзает острый вертел страдания, как он вращается, вечно, безостановочно в ледяной тьме.
— Почему вы считаете, что я ее ненавижу? — спросила я.
— Вы ее ненавидите, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, — из-за того, что она убила вашего отца.
— Да что вы знаете обо всем этом! — воскликнула я, не очень четко зная, что именно подразумеваю под «всем этим».
— Знаю, что она была миссис Мюллер из Цинциннати. И газету помню — ваш отец и ее осужденный муж. Я сразу же догадался, кто она такая.
— Ну ладно, ладно, — примиряюще сказала я.
— Не надо ее ненавидеть, — сказал Сет. — Знаете, она очень раскаивается. Она уже не та женщина, какой вы ее считаете. Или какой я ее считал. Суетной, легкомысленной. Нет. Я молился с ней и видел в ее глазах слезы раскаяния.
— О, так вы говорили с ней, беседовали наедине… — прервала его я, и тут же перед глазами возникла ясная картина: их головы, склонившиеся друг к другу, и, безоружная, я ощутила их заговор против меня.
Потом я посмотрела туда, где на другом конце комнаты находилась мисс Айдел — она смеялась серебристым смехом, мелодично, звонко и безмятежно.
— Ну и легко же вас обвести вокруг пальца, — сказала я. — Просто эта женщина разнюхала, что вы что-то знаете, и ей необходимо было вас утихомирить. Отсюда и совместные молитвы.
— Если вы ее так ненавидите, — сказал он, — зачем вы постоянно видитесь с ней?
И с этими словами он отвернулся.
Она знала мою тайну, и я боялась, что стоит мне повернуться к ней спиной — и безопасность моя под угрозой. И понимая это, я ненавидела себя, ненавистью сухой и затхлой.
Да, в этот период ожидания я могла лишь ненароком, случайно нащупать контуры моей жизни — форму, маячившую во мраке Времени, или дождаться подсказки — найти лицо, которое раскрыло бы мне ее смысл и значение. Так и случилось, когда я в неожиданном порыве заговорила с лейтенантом Джонсом.
Это было ранним вечером в луизианском сумраке — весной, теперь уже шестьдесят шестого года. Группа гостей в саду потянулась к дому, не прерывая беседы о предстоящих выборах в городской магистрат.
— Без сомнения, это должны быть конфедераты, — заявил судья Даррел, за два года до этого возглавлявший собрание, где принималась конституция.
И Тобайес сказал:
— Вы стоите за уничтожение истории.
— Единственная надежда, — продолжал судья, — это то, что лоялисты не примут участия в выборах.
— Но мы могли бы и голосовать, — спокойно заметил лейтенант Джонс, и глаза всех присутствующих обратились к нему. Он стоял неподвижно, спокойная, не очень четкая фигура настороженно застыла.
— Мы могли бы и голосовать, — повторил лейтенант Джонс и, внезапно повернувшись, бесшумно отступил в тень, слился с призрачными силуэтами деревьев, растущих за пределами мощенной белым ракушечником площадки среди черных, источающих по-вечернему густой тяжелый аромат огромных камелий, мимоз и миртов.
Кто-то заговорил, и вся группа занялась им, оставив лейтенанта Джонса в стороне.
Нет, не все оставили его — я наблюдала за ним, и этот его внезапный уход, это отстранение, в котором не было вызова, но и не было смирения, отступление в полноту самодостаточности заставило меня сделать два шага по ракушечнику по направлению к нему. Гости тянулись к дому.
Лейтенант Джонс безмолвно смотрел на меня.
Потом, повинуясь внезапному и удивившему меня саму порыву, я сказала то, что сказала. А именно:
— Почему, когда ты впервые явился в этот дом, ты сделал вид, что незнаком со мной?
Он стоял в штатской одежде, и простой темный его сюртук сливался с темной листвой, расплывчатыми пятнами белели цветы над его головой, а он глядел на меня сверху вниз внимательным, изучающим взглядом, и я подумала, что он не расслышал моего вопроса — таким чужим, даже враждебно-чужим показалось мне вдруг его лицо, словно общее наше прошлое и тот невыплаченный долг из этого прошлого мне лишь пригрезились.
Потом он сказал:
— Все переменилось.
— О чем ты?
— Теперь вы миссис Сиерс, — и дернул плечами, еле заметным движением, намеком на движение: плечи его шевельнулись под дешевым сукном сюртука.
