Мысль эта окрылила меня. К чему же тогда страдания, если радость достигается так легко — вот оно, исцеление, забвение всех мучительных скорбей, сомнений и самокопаний!
Я поймала себя на том, что ногти мои вонзаются в ладони — так сильно я стиснула руки.
В тишине я услышала щелканье дверного замка. И звук этот, пронесшийся в горячей душной тьме гостиной, — я ждала Тобайеса на зажигая света — отозвался во всем моем теле, ударив по нервам. Я не двигалась, но слушала его шаги в прихожей — там я оставила лампу; шаги приближались к двери, ко мне. Когда он вошел, я окликнула его, негромко окликнула:
— О, — воскликнул он, — что ты делаешь в темноте?
— Тебя жду — ответила я, и звук его шагов к маленькому столику у двери заставил меня оцепенеть. Потом раздалось чирканье спички.
Перенеся лампу на стол в центре комнаты, он сел и поцеловал меня.
— Милый, — прошептала я, — милый…
Он выпрямился.
— Это ужасно, — сказал он.
— Что ужасно? — спросила я, повторяя про себя: «Что? Что?» с безотчетной тревогой.
— То, что может произойти, — ответил он, обратив ко мне взгляд. — Этот Дости, он сумасшедший! И Хан тоже. Они вывели к зданию Законодательного собрания чуть ли не десять тысяч и…
— Кого? — спросила я. — Десять тысяч кого?
— Бывших рабов, кого же еще! — произнес он с яростью. — Вывели их Дости и Хан и заявили, что готовится кровопролитие. Собрание в наших руках, сказали они, и нас четыреста тысяч. И кровь так кровь, так тому и быть, сказали они. Выходите на улицы! И вот их уже тысячи собрались — слепых и темных, слушают речи при свете факелов, и темнота накаляется, как печка, и лица их сияют — они кричат, радуются всем этим речам!
Я мысленно увидела это — толпу черных лоснящихся от пота лиц — и даже услышала в тишине гортанный рев.
Помолчав, Тобайес тихо сказал:
— Неужели им непонятно, что все это можно сделать с легкостью? Победить без кровопролития. Пусть Монро арестует Собрание. Блэр обещал освободить его членов и взять под стражу шерифа, после чего Блэр будет вынужден защитить Собрание от совершённого насилия. Того же результата можно достичь мирным путем. Но нет — Дости, неужели он так кровожаден?
Он замолчал. Потом сказал:
— Господи боже, неужели все они жаждут крови? Президент Джонсон жаждет крови, и секретарь Стэнтон, иначе почему он не телеграфировал Бэрду? И мой отец жаждет крови, и все эти милые джентльмены здесь? О нет, на улицы завтра они не выйдут, но крови они жаждут, и кровь прольется, потому что город этот — кровопийца, а толпа здесь похлеще, чем некогда в Париже! И толпа довершит начатое, то, что не захотели сделать все эти милые джентльмены — и Дости, и Конгресс, потому что и толпа жаждет крови! Да что там! Каждый демобилизованный повстанец, недобитый при Шилохе, и каждый пропойца в баре, и каждый негодяй, который только и умеет, что ненавидеть негров — все они соберутся!
Он помолчал, потом, глядя на меня, спокойно сказал:
— Да, Мэнти, будет опять кровь, кровь бывших рабов. Мы освободили их, это правда… и бросили их в шахты копать уголь. Сдавали их за деньги, чтобы очередной трус где-нибудь в Огайо мог не бояться мятежников. А когда они пробирались к нам, препровождали правительственным агентам для выполнения квот — воевать с ними вместе мы не желали, считая их плохими вояками, в бою наши канонерки стреляли им в спину, наши солдаты сдирали с них форму на улицах, после победы люди в синих мундирах заколачивали деньги, отправляя их из Техаса куда-нибудь в Бразилию; мы воровали их пайки, негодяи продавали им метки — отмечать фиктивные земельные участки, владельцами которых они не являлись, политики манипулировали ими в своих целях. Теперь же…
Он опять помолчал.
— Слушай, Мэнти, помнишь ту книгу Эмерсона, что я давал тебе?
Я кивнула.
— В этой книге он ведет речь о духе, противоречащем всем нашим словам. Эмерсон имеет в виду дух добра, лучший, чем мы сами, но я скажу тебе, что он все переворачивает с ног на голову: наоборот, мы говорим прекрасные речи и стремимся к добродетели, а дух над нами этому противоречит, противодействует. Мы желаем делать добро, но дух тьмы сильнее. О Мэнти, как можно приниматься за добрые дела, не очистив сперва собственную душу!
Встав, я подошла к нему, взяла за руку.
— Ты устал, милый, — сказала я.
— Мэнти, — сказал он, — один мой друг по Гарварду по фамилии Шоу стал командиром черного отряда Пятьдесят четвертого массачусетского. Как же его презирали! Когда он погиб в форте Вагнер в Каролине, его швырнули в яму вместе с его неграми. Я почти завидую ему. Нет… — Он задумался. — Нет, уж лучше быть рабовладельцем-южанином и знать только, кто твой враг, и бросаться на него в атаку, чтобы победить или пасть в бою. Тогда у меня осталось бы, по крайней мере, мое поражение и не пришлось бы нести крест этой победы.
— Идем спать, дорогой, — сказала я, держа его за руку.
