Воинство ангелов полностью

Я шла по улице под изящным зонтиком, и сердце мое билось гулко и ровно. По пути на пристань я собиралась сделать два дела: во-первых, купить какой-нибудь саквояж и самое необходимое из предметов туалета, а во-вторых, забрать у белошвейки два платья, которые я специально держала у нее до поры до времени, потому что я, конечно же, не могла выйти из дома в дорожном платье и с саквояжем.

Сделав оба дела, я стала искать негритенка, которому могла перепоручить свой саквояж. Мне не тяжело было бы нести его самой, но так я привлекла бы внимание любопытных. Да, единственная надежда — раздобыть негритенка, правда, раздобыть его знойным летним днем, когда на каждом тенистом клочке земли по-щенячьи свернулись одна-две фигурки, где то и дело попадались группки режущихся в ножичек негритят, было делом нехитрым. Найдя такого негритенка, я быстро сторговалась с ним на два медяка, и мы двинулись. Все шло отлично.

Отлично, за исключением одного непредвиденного обстоятельства.

Раньше, много лет назад, на вопрос, что же это было за обстоятельство, я ответила бы, что им оказалось явление Рору, неожиданно возникшего на banquette. Теперь же в ответ на этот вопрос я чистосердечно призналась бы, что непредвиденным обстоятельством оказалась я сама.

Августовским днем я шла от белошвейки в сопровождении негритенка, волочившего мой саквояж. Я направлялась к пристани, где подобно библейскому столпу огненному возносила дым своих труб «Гордость Цинцинати». Я шла очень быстро, с трудом удерживаясь, чтобы не перейти на бег, подгоняемая растущим возбуждением, и раз испугавшись, что за мной не поспевает мой маленький подручный с саквояжем, оглянулась. Нет, негритенок был тут — поодаль, но все-таки тут, торопился на своих коротеньких ножках, и саквояж бил его по щиколотке.

Увидев мальчишку, я приостановилась, давая ему время нагнать меня, и только было собралась крикнуть ему: «Скорее, скорее», как вдруг шагах в сорока от меня на противоположном тротуаре в падавшей от домов тени я заметила фигуру в белом, фигуру, которую я, озабоченная своим путешествием, не сразу узнала. Но тут же как удар пришло понимание — это он: красный шейный платок, соломенная плоская, как моряцкая бескозырка, шляпа, гладкое лоснящееся, как вороненая сталь, черное лицо и глаза, издали устремленные прямо на меня.

И сердце мое похолодело.

О, какой же я была дурой! Лелеять свой дурацкий план — заниматься глупостями: при чем тут деньги, открою или не открою я калитку, узнаю или не узнаю я город, перехитрю или нет этого растяпу-пса, хозяина с его добротой, если все это время на меня были устремлены глаза! И передо мной, загораживая небо, и черепичные крыши, и пеструю лепнину домов, возникло лицо Хэмиша Бонда, с улыбкой, стертой с лица, с холодной яростью глядящего на меня своими выпуклыми глазами. Словно все свои уловки и хитрости я придумывала, когда надо мной уже была занесена его большая, мощная, поросшая редкими волосами рука, с изуродованным пальцем, и сейчас эта рука вот-вот опустится и, ухватив меня, опять ввергнет в уготованный мне кошмар.

Я стояла на тротуаре, а кошмар вился вокруг, обволакивая меня, затмевая солнечный свет. Но разумом я понимала, что это просто кровь бросилась мне в голову — отсюда и тошнота, и мутная пелена в глазах.

Но это прошло, и я прибегла к последней отчаянной увертке.

— О, Рору! — воскликнула я.

Белая фигура мгновенно выступила из тени, сверкнув на солнце ослепительной белизной, и вот уже Рору приближается ко мне, и белые зубы сияют в сдержанной улыбке, и ноги в лакированных туфлях твердо и четко печатают шаги в уличной пыли. Шляпу он снял.

— М’зель… — произносит он.

Сойдя с тротуара, он ждал. И это значило, что, несмотря на свой высокий статус, он был теперь ниже меня. С любопытством я сверху вниз заглянула ему в лицо. Я говорю с любопытством, но наверное, это не совсем подходящее слово и можно сказать точнее, словно я открыла в этом лице нечто, меня ошеломившее. Или же не в лице, а в том, что лицо это располагалось ниже моего. Я открыла нечто и в себе — сознание своей силы, и в ошеломленности этого открытия исчез, испарился страх, опасение, что я не выпутаюсь, что вот сейчас, в этот момент, меня с позором поволокут домой.

Он повторил опять:

— М’зель…

Это вывело меня из оцепенения.

— Рору, — сказала я, слыша, как уверенно звучит мой голос. — Этот негр, — я указала на самоотверженного саквояженосца, — этот негр, — и в том, как я произнесла это слово, послышалось легкое, как щелчок, презрение, необходимое мне для того, чтобы выполнить задуманное, — этот негритянский мальчишка так безобразно ленив, что с ним, кажется, мне никогда не добраться до дому. Это просто невозможно! Не возьмешь ли мой саквояж, Рору?