И все это в краткий миг, пока Рору оставался на середине комнаты. Потому что тут же вслед за этим он сделал шаг к Хэмишу Бонду, схватил его правую руку и, к моему изумлению, склонился над ней в поцелуе, нет, не в поцелуе, как я тут же поняла, — он просто прислонился лбом к тыльной стороне этой руки. Рору выпрямился, а Хэмиш Бонд, ухватив его за правое плечо левой рукой, правой похлопывал по спине незабываемым, исполненным отцовской нежности жестом.
— Рору, Рору, — приговаривал он при этом, а потом вдруг разразился тирадой на каком-то чудном иноземном языке, странным экзотическим бормотаньем, вроде того, что издает рассерженный индюк.
Рору отвечал схожим бормотаньем и, видимо, наслаждался этим дружеским похлопыванием.
Я сразу же почувствовала себя посторонней, лишней — ведь не числюсь же я, в самом деле, его любимой … Я не спросила себя:
Как бы там ни было, ревность моя не успела преобразоваться в презрение к этому варварскому дикому бормотанью, потому что Хэмиш Бонд внезапно обратился ко мне с виноватым видом хозяина, допустившего оплошность, и, не снимая руки со спины Рору, проговорил:
— Это Рору.
Я чуть наклонила голову в холодном приветствии, и у меня мелькнуло:
И в тот же миг Хэмиш Бонд словно замялся, как будто и он решал деликатный вопрос, как меня назвать, и решил его напрочь проигнорировать: он никак меня не представил и не назвал, ограничившись словами:
— Ты ведь слышала о Рору.
Да, слышать я слышала, но, может быть, и меньше других в штате Луизиана. Вольный негр старика Бонда, первый среди всех его вольных негров (а получить такое звание может каждый раб, принадлежащий хозяину, пекущемуся о репутации доброго рабовладельца), этот щеголь и выскочка, правая рука Бонда и его слабость, Рору был знаменитостью. Ни один полицейский, ни один патруль не осмеливались его задержать. Билета у него не спрашивал ни один капитан парохода, и даже самому замшелому, измученному лишениями фермеру, где-нибудь в болотной глуши, не приходило в голову сорвать на нем долго сдерживаемую злобу и оскорбить словом или действием этого расфуфыренного черного франта. Ведь это был
Всего этого я еще не знала, но знала, однако, что Рору практически управляет огромной плантацией в верховьях, что он является — нет, нет, ни в коем случае, это не так! — отцом ребенка Долли, малыша, которого я качала в кухне; еще я знала, что его появление и интимное бормотанье с Хэмишем Бондом превратило меня в постороннюю, отрезав меня от них.
Тем летом Рору приходил и уходил, уезжал к себе в верховья и возвращался опять. Он просиживал с Хэмишем Бондом долгие часы в кабинете, обсуждая дела. (Именно просиживал, потому что, в отличие от Джимми и прочих рабов, приходя к хозяину, всегда получал приглашение сесть, как получал его, по слухам, от Джефферсона Дэвиса в его миссисипском имении Исайя Монтгомери.)
Когда Рору не вызывали к хозяину, он порой проводил время в патио — сидел, лениво развалясь под апельсиновым деревом и точил лезвие ножа о каменную чашу, из которой росло дерево; делал он это неспешно, с легким шуршанием водя ножом по камню и, чтобы работа спорилась лучше, изредка придирчиво смачивал камень слюной. Или же в минуты отдыха доставал из кармана книжку и погружался в чтение. А иной раз я сталкивалась с ним в холле и пугалась, ибо двигался он совершенно бесшумно, по-кошачьи, так ставя на пол лакированные ботинки, словно ничего не весил, словно парил во сне.
И так ярко блестели белки его глаз в сумрачном холле на фоне вороненой стали лица!
Чарльза де Мариньи Приер-Дени я тоже встретила в этом холле. Как объяснила мне Мишель, он приходился родней Хэмишу Бонду со стороны его матери-американки. Из джентльменов, собиравшихся на рюмку вина и беседу с Хэмишем, он был единственным, кто приходил иногда днем, и единственным, как чуть было не сказала я, которому предстояло сыграть некую роль в моей жизни.
Но сказать так было бы ложью, ибо какое вообще отношение ко мне и моей жизни могли иметь все эти господа, чьи голоса слышались из-за двери столовой, когда, отдыхая после жареной утки, или оленины, или бифштекса, после фруктов и мороженого, после кофе и орехов, они рассеянно вертели в руках рюмки с портвейном или бренди, довольные, отяжелевшие от еды и споров, господа из Виргинии, Кентукки, Массачусетса, Нью-Йорка? Господа, собиравшиеся так за столом задолго до моего рождения?
