Я не сразу поблагодарила Хэмиша Бонда за карманные деньги — выждала несколько дней и только после двух-трех экспедиций в город с Мишель я завела об этом речь. Однажды вечером я поблагодарила его. Как приятно, сказала я, иметь собственные деньги и тратить их на что заблагорассудится. Но, к сожалению, прибавила я с притворной детской рассудительностью, Мишель не одобряет подобного легкомыслия, и я не могу заставлять ее сопровождать меня слишком часто. Поэтому, сказала я, впредь я постараюсь быть поэкономнее.
— Хм, — отозвался Хэмиш, — а почему бы тебе не ходить по лавкам одной?
Я запнулась, мысленно оценивая ситуацию.
— Но собака…
— Собака? — удивленно переспросил он и расхохотался. Расхохотался от души. Между раскатами смеха он еле выговорил:
— Ты это про Роб Роя? Эту старую развалину?
Он встал из-за стола, вышел в холл и, судя по постукиванью трости, открыл входную дверь. Потом я услышала, что он возвращается и вместе с его шагами раздается приближающееся клацанье когтей по паркету.
Потом в комнату, опередив хозяина, вошла собака, встала в круг света от канделябра и стала смотреть на меня своими огромными золотисто-карими, с непонятным выражением глазами.
— Погладь его, — приказал Хэмиш Бонд. — Погладь старое чучело!
Я смотрела на пса, на его золотистые глаза, на страшные, черные челюсти, чуть отвисшие и потому особенно зверские. Пасть была приоткрыта, и между клыков болтался красный влажный язык.
Протянув руку, я коснулась головы зверя. И тут же ощутила мощь костей под моими пальцами. А вслед за этим с пугающей внезапностью голова зверя исчезла, выскользнула из-под моей ладони: пес как подкошенный повалился на пол. Рука моя еще висела, застыв в воздухе, а зверь уже елозил спиной по полу, неуклюже пародируя щенячью игривость, выставив беззащитное белое пузо, глупо вывалив язык из смертоносных своих челюстей. Огромный, черный, он лениво поводил передними лапами в абсолютном самозабвении.
— Видишь, — приговаривал между тем Хэмиш Бонд, — это старое чучело? Бедняга на самом деле мухи не обидит.
— Да, сэр, — сказала я, глядя на зверя, на его сильный втянутый живот и бока, на черную выпуклость промежности, выпуклость мощной грудной клетки; глядела на то, как мгновенно исчезла вся его грозность от глупо машущих в воздухе передних лап и болтающегося языка.
— Оказывается, бедная Крошка Мэнти тебя боялась, слышишь, чучело? — говорил Хэмиш Бонд псу, склонившись над ним и почесывая ему шею. — Боялась, подумай! Бедная глупенькая Мэнти…
Да уж, глупенькая, нечего сказать! И внезапно меня охватило презрение к Хэмишу Бонду. Вот кто настоящий глупец! Я спокойно пройду мимо его дурацкого пса — и была такова! Вот тогда он еще пожалеет…. Пожалеет о чем?
Он пожалеет, что не завел настоящую собаку для негров, собаку действительно страшную. И я представила себе эту собаку, совершившую прыжок в мое сознание, услышала яростное хрипение, шум от прыжка огромного тела этого убийцы, увидела распахнутые, горящие глаза и сверкающие клыки.
Презрительно, носком своей лакированной туфельки я ткнула смешно развалившуюся на полу тушу.
Но одновременно с радостью победы, с радостью, что я преодолела страх, я вдруг ощутила словно некую утрату.
Неужели страх этот был мне нужен? Может ли быть так, что страх в какой-то степени определял мою сущность, а чувство опасности, внушаемое мне тем, чего я боялась, было единственной возможностью придать моей жизни реальность? Почему так смехотворно я словно бы уменьшилась в объеме и значении? И стоя так, я вдруг позавидовала тому негру, некогда вторгшемуся в мое давнее оберлинское существование, бежавшему в Оберлин и показывавшему стайке почтительно изумленных добропорядочных девочек еще свежие рубцы там, где полоснули его страшные клыки реальной действительности.
А потом я вдруг почувствовала ненависть к этому негру и гнев при воспоминании о том, как, сидя под лампой, он демонстрировал нам свои драгоценные шрамы. Да как он смел, этот неуч, тупой, неумытый, пришибленный страхом болван! Мне вспомнился кислый запах его тряпья. Как смел он хвастаться тем, что его покусала собака! Собачьи укусы вовсе не обязательная расплата за свободу.
Я решила сесть на пароход перед самым его отплытием, рискнуть взять каюту в последний момент, купить билет до какого-нибудь места в верховьях, но сойти на первой же остановке, вместе с толпой народу, среди которого я могу затеряться, скажем, в Виксбурге, и там уж с моим белым лицом и хорошими манерами мне не составит труда продолжить путь на Север.
Наконец настал этот день. Все вышло отлично. В кошельке у меня были деньги. Открыв в последний раз резную решетку патио, я вышла наружу. «Гордость Цинциннати» должна была отдать швартовы в четыре часа дня, и над городом уже курился черный дым ее труб. Так как, несмотря на август, угроза желтой лихорадки все еще сохранялась, мое неожиданное, в последний момент, прибытие на пароход никого не удивит. Бронзовый Джон любил неожиданные перемещения.
