– Мистер Горман, – начал он, – вы знаете, что я пишу книгу. Знаете, кто мне в этом помогает. Вы намерены вставлять нам палки в колеса? А как же свобода прессы?.. Свобода слова?..
– Не передергивайте, – быстро возразил Горман. – Вы можете писать книгу, но не уделяйте ей столько времени. И, бога ради, перестаньте, когда пишете, глазеть на санитаров.
– Писать у себя в комнате мне запрещено, приходится сидеть с карандашом в общем зале. Кто-то из них постоянно сидит за стойкой. Когда я поднимаю глаза, человек вот он, прямо передо мной. Как тут не смотреть?
– Миллиган, от вас у персонала уже нервный тик.
аллен окинул его неторопливым взглядом:
– Что вы предлагаете? Вы знаете, что мне не место в отделении строгого режима, а между тем меня держат здесь уже почти полгода. Вы, доктор, прекрасно знаете, что мне здесь не место. Но все делают вид, что так и надо.
– Хорошо! Хорошо! Вам не место в блоке пять/семь.
аллен подавил улыбку. Он знал, что санитары из-за него уже грозились поувольняться.
Неделю спустя его перевели в блок открытого типа.
аллен вошел в свою новую комнатушку в шестом блоке и увидел, что на окнах не было дополнительных металлических сеток, только решетки. Он выглянул во двор двумя этажами ниже, и у него отвисла челюсть.
– Стойте! Это же олень!
– Оленя никогда не видел? – спросил незнакомый голос.
аллен обернулся:
– Кто это?
– Я, – ответил голос, – твой сосед.
аллен заглянул в соседнюю комнату и увидел огромного афроамериканца, который отжимался от пола.
– Откуда ты взялся? – спросил тот.
– Меня только что перевели, – ответил аллен.
– Тогда привет, я Зак Грин.
– Там внизу олень!
– Ага, их там даже два. Я сам здесь только неделю, но все время за ними наблюдаю. Еще есть гусь и кролики. Они сейчас попрятались, но на закате вылезут.
аллен распахнул окно и бросил оленихе пончик. Когда та его съела и подняла глаза, он оторопел от мягкости ее взгляда.
– Как ее зовут? – спросил аллен.
– Я почем знаю?
– Пусть будет Сьюзи.
Она ускакала, и у аллена на глаза навернулись слезы – она свободна, а он заперт. Он принялся расхаживать по комнате.
– Господи, до чего хочется вот так побегать!
– Кто тебе мешает? Выйди на улицу.
– В смысле?
– В шестом – полусвободный режим. Внутри можно ходить свободно, а если отметишься в журнале, то и во дворе побегать. Они тут поощряют упражнения.
аллен не верил своим ушам.
– Я могу просто взять и выйти из здания?
– В любое время.
аллен робко ступил в главный коридор и с колотящимся сердцем глянул направо и налево. Его так долго держали взаперти, что он не знал, чего ожидать. Потом обнаружил, что идет, все прибавляя шаг, почти бежит, но все-таки сдерживается, поскольку вокруг люди. Так он шел, шел и шел… Даже вспотел, что было приятно. Походив кругами, он наконец набрался храбрости, открыл дверь и вышел во двор.
Шаг перешел в рысь, потом в бег, а потом он помчался вокруг здания во всю прыть, топая по бетонным плитам, ощущая, как ветер треплет волосы и холодит кожу. Он остановился перевести дух и покачал головой. По щекам, от давно позабытого ощущения свободы, текли счастливые слезы.
И тут у него в голове кто-то произнес:
– Дурак. Ты по-прежнему в тюрьме.
В преддверии слушания, назначенного на четырнадцатое апреля тысяча девятьсот восьмидесятого года, началась активная юридическая и политическая заваруха.
Внезапные переводы Миллигана – из одиночного заключения в девятом блоке строгого режима в более свободный блок пять/семь, а затем – в шестой, с полусвободным режимом, – воспринимались некоторыми как хороший знак, свидетельствующий о кардинальном улучшении его психического состояния. Однако кое-кто, включая журналистов и отдельных законодателей штата, нагнетал в обществе страх, что суд может (как того требует закон) перевести его в заведение открытого типа вроде Афинской психиатрической клиники. Или вовсе выпустить на свободу.
В ходе предыдущего слушания, которое состоялось тридцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят девятого года, судья Кинуорти рассматривал заявление адвокатов о том, что неожиданное перемещение Миллигана в Лиму было незаконным. На слушании в апреле предполагалось рассмотреть два вопроса. Во-первых, поскольку Голдсберри подал ходатайство о переводе Миллигана в гражданскую клинику, предстояло решить, по-прежнему ли Миллигану требуется содержание в заведении строгого режима. Во-вторых, Голдсберри ходатайствовал о том, чтобы действия суперинтенданта Лимы Рональда Хаббарда и клинического директора Льюиса Линднера были признаны «неуважением к суду» ввиду неисполнения ими постановления Кинуорти от десятого декабря тысяча девятьсот восьмидесятого года, гласившего: «Постановляю оставить указанного ответчика в госпитале города Лима, штат Огайо, с целью лечения, соответствующего диагнозу (диссоциативному расстройству идентичности), а также направить засекреченные материалы этого дела в госпиталь города Лима…»
