Понедельник, 3 ноября КАТАСТРОФА!
Департамент психиатрии постановил направить Билли в центр судебной психиатрии в Дейтоне, который построили на смену Лиме. С тех пор как в мае туда набрали персонал, Билли слышит про него всякие ужасы. В департаменте полагают, что прокурор Джеймс О’Грейди не станет возражать против Дейтона, и они без проблем уберут Билли из Лимы. Причем это будет считаться внутриведомственным переводом, и отпадет необходимость в судебном слушании.
Я пришла в час дня и узнала, что утром Билли оделся в парадный костюм и уже готовился пройти в автозак, но Хаббард вдруг объявил: «Миллиган никуда не поедет».
Билли спрашивал, что происходит, и санитары выведали про рекомендацию отправить его в Дейтон…
Когда Билли вышел ко мне в час дня, он был убийственно спокоен, но руки его дрожали и пульс зашкаливал. Не припомню, чтобы я раньше разговаривала с этой его личностью, поэтому назову ее «м». Казалось, он окончательно смирился, что это конец. «м» сказал, что не злится на Линднера за предательство – но ужасно злится на себя за то, что ему поверил. Вообще-то это не «м» поверил Линднеру, а двое других. рейджен, например, никогда Линднеру не верил, ни единому слову. рейджен мечтал пырнуть его ножом в спину. Билли потребовал, чтобы Голдсберри прекратил добиваться слушания.
– Я ухожу, – сказал он. – Решение было единогласным.
Он имел в виду, что все погрузятся в сон. Я заметила ему, что он принимает скоропалительные решения, хотя ничего еще не ясно – мы даже не знаем наверняка, что слушание отменено. И что он напрасно вредит сам себе, уничтожая то хорошее, что еще осталось в его положении. Но мои аргументы не возымели действия. Он бесповоротно настроился на выбранный курс.
Мысль о том, что я потеряю Билли навсегда, причиняла острую боль. Я много плакала, пыталась смотреть телевизор, но не могла сосредоточиться. Чувствовала потребность в обществе, но рядом никого не было.
На следующий день вместо личности «м» вернулся Билли. Он то и дело потирал лицо, что, насколько мне известно, – его способ успокоиться. Было видно, что он сильно страдает. Его как будто раздирало на части. В то же время он, видимо, хотел остаться на Пятне и проследить, что все будет сделано должным образом.
– Мне пора, – произнес он. – Времени осталось немного.
Я поняла, что он говорит о своем внутреннем времени. Он уходит внутрь и не может это контролировать.
– Надеюсь, что никогда не увижу Дейтон, – произнес он.
– Увидишь, – ответила я. – Даже если будешь внутри.
Он покачал головой:
– Когда ты просто не на Пятне, то продолжаешь думать, а когда спишь – это как смерть. Я не знаю, как выгляжу со стороны, когда все спят, но сомневаюсь, что в таком состоянии можно долго оставаться в живых.
Видимо, он предполагает, что кто-то из его личностей пробудится и совершит самоубийство.
– Я больше не хочу, чтобы ты ко мне приходила, – сказал он, подвигая стул, чтобы глядеть мне прямо в глаза. – Не хочу, чтобы видела, как я превращаюсь в овощ.
Билли взял меня за руки и долго их пожимал, как будто это была наша последняя встреча.
– Я люблю тебя, – произнес он, – и не могу взять тебя с собой в ад.
– О господи! Тебе будет больно?
– Нет… Мы просто заснем. Это как смерть. Но тебе будет больно на это смотреть. Тебе надо начать новую жизнь. Я не могу забрать тебя с собой в тюрьму.
– Но я тебе пригожусь. Могу быть связной между тобой и Дэном, передавать записки и новости.
Он покачал головой.
– Мне еще не пора уезжать, – настаивала я. – Мы даже не знаем, куда тебя переведут.
– Нет. Надо закончить все сейчас.
Я едва сдерживала слезы.
– Я хотела провести с тобой всю жизнь.
– И я хотел, но теперь это невозможно. И не думай, пожалуйста, что твое присутствие причиняло мне боль. Это не так. Все, чего я хотел, – быть с тобой.
Меня раздирало изнутри при мысли, что надо прощаться, но я видела, что он хочет именно этого. Он ужасно страдал, и, если бы я продолжала приходить, это только усиливало бы его муку, поскольку он считал, что мне будет больно на него смотреть. Я знала, что рано или поздно придется попрощаться и что он терпеть не может расставания, и хотела, чтобы это прошло с достоинством. Если от моих визитов ему становится хуже и он чувствует себя униженным, то зачем силой вытаскивать его в комнату для свиданий. Я поняла, что должна уступить, но продолжала придумывать, что бы такое сказать, как удержать его еще на несколько минут.
Столько всего надо было сказать друг другу – хватит на целую жизнь – и так мало до сих пор было сказано.
Он плакал. Я это видела впервые. Я расстроилась, что не плачу сама, и сказала:
– Я тоже потом буду плакать, просто пока до меня не дошло.
Мы крепко обнялись и долго сидели так, вцепившись друг в друга.
– Спи спокойно, – сказала я.
– Береги себя, – ответил он.
– Жаль, что я не могу сказать тебе то же самое. Усни в любви.
Уходя, я окинула долгим взглядом комнату, уверенная, что я здесь в последний раз, а он стоял и ждал, пока его проверят металлодетектором. Было четыре часа дня.
От боли и уныния, которые я чувствовала при прощании, мне казалось, что я сейчас взорвусь. Вернувшись в квартиру, поняла, что не могу сидеть одна в своем маленьком клаустрофобном чулане и что мне надо к людям. Не общаться, а просто находиться рядом.
Спустилась в фойе гостиницы и, пока другие смотрели телевизор, писала в дневнике. Потом поняла, что забыла сказать «я люблю тебя», и наконец заплакала.
