Соответственно, возникает потребность анализировать точки уязвимости информационного и смыслового поля Украины, чтобы пытаться повлиять на формирование защиты именно в этих точках, а не выстраивать вообще. У нас нет ресурса (финансового, инфраструктурного, человеческого), чтобы работать вообще.
Информационная интервенция, как и смысловая, в случае атаки довольно часто пытается стать на уровень выше, чтобы труднее было защититься. То есть информация (даже случайная) подается как знание, отдельный факт начинает выглядеть как правило. Довольно часто мы видим это в политической борьбе.
Смысловые интервенции спрятаны в эстетической обертке. Поэтому уровень привлекательности такого уведомления намного сильнее. Эстетическое сообщение (кино, книга, пьеса) построено таким образом, что в мозг вводится несколько различных текстов. Зритель-читатель следит только за одним, а все остальные остаются вне его внимания и контроля.
С этой точки зрения следует признать, что соцреализм не был чисто пропагандистской выдумкой. В нем строился прогнозируемый контент (например, борьба хорошего с еще лучшим), в котором человек через эту предсказуемость чувствовал себя комфортно. Подтверждение этому мы можем увидеть и в современных исследованиях телесериалов. Психологи установили, что когда человек смотрит знакомую ему серию, он восстанавливает свои жизненные силы, психологически отдыхает. То есть все индийские мелодрамы (бывшие) или современная массовая культура, которую строят на высоком уровне предсказуемости, также должны производить подобный психологический эффект.
Все страны, строившие сильный материальный мир, характеризуются и тем, что они одновременно выстраивали сильный нематериальный мир вокруг себя. В качестве примера могут служить и Рим, и СССР, и США. Такая культура выполняет функции упорядочения окружающего мира. Мы начинаем признавать, что такое хорошее или плохое, исходя из его ценностных ориентиров.
Есть два пути для смысловых интервенций:
• активация и удержания старых ценностей;
• введение новых.
Эти ценности могут функционировать или в агрессивной, или в нейтральной, или дружеской к ним среде. И все это требует разного проектирования дальнейшего развития.
После революции 1917-го литературная и художественная жизнь была такой насыщенной именно потому, что вводились новые ценности. Но их, как показывают тогдашние литература и искусство, захотели сбросить с корабля современности еще до того, как произошла революция. То есть сначала произошла революция в нематериальном мире, а материальный мир лишь подчинился им.
Николай Бердяев подчеркивал сближение идей коммунизма и христианства, а также трактовал коммунизм как религию [11–12]. Но он находил интересный позитив, говоря почти современными словами, что мир после революции стал пластичным, именно это привлекает молодежь, позволяет лепить из него что угодно. А это, кстати, можно рассматривать как применение инструментария нематериального мира к миру материальному.
Некоторые феномены меняют свои связи с миром материальным. Ранее опера была более политизированной, она могла даже участвовать в освободительной борьбе, как это было, например, в Италии. Сегодня она законсервировалась и не может отражать реальность. Но песня может, это демонстрирует, например, феномен Булата Окуджавы – это то же влияние поэтического слова, которое было в период 1920-х или 1960-х годов прошлого столетия.
Окуджава был типичным шестидесятником. С одной стороны, он сын первого секретаря Тбилисского горкома партии, а с другой – сын репрессированного первого секретаря. И эти две характеристики формируют его модель мира.
Дмитрий Быков в книге об Окуджаве сравнивает его с Александром Блоком. И тот, и другой сыграли роль Поэта в отношении власти, которая победила. Блок это сделал в 1917-м, а Окуджава – в 1993-м, когда подписал письмо в поддержку власти после расстрела парламента [13]. А о политизации литературы он так сказал в одном из интервью:
