Покинув лабораторию, он созвонился с Федором Филипповичем. Здесь, в областном центре, мобильная связь работала прекрасно, и они с удовольствием пообщались — без особой, впрочем, пользы для дела, поскольку доложить по существу Глебу все еще было нечего. Генерал обещал добиться проведения генетической экспертизы в кратчайшие сроки; Сиверов поблагодарил его и прервал соединение, подумав при этом, что было бы очень неплохо дожить до получения результатов. Потапчук никогда не бросал слов на ветер; Глеб знал, что генерал приложит все усилия, чтобы выполнить обещание. Однако доставка образцов крови в Москву, преодоление бюрократических рогаток и прочая ерунда, не говоря уж о самой экспертизе, в любом случае должны были занять несколько дней. Между тем тучи продолжали сгущаться; Глеб кожей чувствовал, как нарастает давление, и предполагал, что долго так продолжаться не может. В такой обстановке три-четыре дня можно было рассматривать не как кратчайший срок, а как целую вечность, прожить которую суждено далеко не всем. Стоя на раскаленной щедрым майским солнцем площади, он вдруг остро пожалел о том, что приехал сюда: ему показалось, что в сложившейся ситуации его профессиональные навыки стрелка и следопыта были бы полезнее, чем все эти теоретические изыскания. Глеб усилием воли подавил в себе внезапно вспыхнувшее желание прыгнуть за руль и на максимальной скорости погнать машину в Волчанку; вместо этого он отправился искать музей.
Областной краеведческий музей размещался в трехэтажном старинном здании красного кирпича, похожем на купеческий особняк. Стрельчатые окна первого этажа были забраны фигурными коваными решетками, у парадного крыльца, угрюмо выставив в сторону улицы тяжелые, наглухо законопаченные черные хоботы, лежали две старинные чугунные пушки — надо полагать, местного производства, потому что в противном случае их нахождение тут было бы сложно объяснить. Глеб, как ни старался, не смог припомнить, чтобы здесь, на Северном Урале, велись масштабные боевые действия с применением такой вот серьезной артиллерии. Карательные экспедиции вроде той, что покончила с Волчанской обителью, — это сколько угодно, но в карательных экспедициях использовалась артиллерия полегче, особенно в такой местности, как эта.
Иннокентий Павлович Горечаев, к счастью, был на рабочем месте. Он оказался в высшей степени приветливым, доброжелательным, а главное, действительно очень знающим стариканом, чем-то неуловимо напомнившим Глебу Аристарха Вениаминовича. Он с радостью сосредоточился на посетителе, и очень быстро обнаружилось, что старик — большой любитель поговорить, как и многие люди его возраста. Правда, в отличие от многих его одногодков, Иннокентию Павловичу было что сказать, и рассказчиком он оказался отменным.
Выслушав в пересказе Глеба краткое изложение легенды о волчанских оборотнях, старик откровенно расхохотался.
— Полноте, юноша! — воскликнул он. — Нельзя же в вашем возрасте быть таким наивным!
— То есть это ложь? — уточнил Глеб.
— Ну, не совсем. Это яркий образчик так называемого народного творчества, где реальные события так тесно переплетены с откровенным вымыслом, что порой бывает трудно отличить одно от другого. Погодите, пройдет еще лет сто, и эта история окончательно превратится в легенду. Точнее, в страшную сказку.
— Ста лет в моем распоряжении, к сожалению, нет, — напомнил Глеб.
— Увы, и в моем тоже! — воскликнул веселый старик. — Это как у одного англичанина во время празднования миллениума спросили, как он намерен провести следующее тысячелетие. Так он ответил, что скучно, потому что, видите ли, большую часть этого самого тысячелетия будет мертв.
— Н-да, — сказал Глеб.
