Басаргин в сомнении покусал губу. Сиверову его сомнения были понятны. С какой бы целью ни затевался этот странный допрос, капитан, несомненно, судил о людях по себе и своим землякам. В Волчанке же, как нигде, была сильна круговая порука; чтобы слово в слово повторять одни и те же бредни, аборигенам даже не нужно было сговариваться: они и так знали, что врать, причем знали, похоже, с самого рождения. Поэтому Басаргин сейчас наверняка думал о руке, моющей руку, о воронах, никогда не выклевывающих друг другу глаза, а также о вошедшей в легенды взаимовыручке российских шоферов.
Кроме того, Глеб прекрасно видел, что капитан ему верит. Он, наверное, с самого начала не сомневался, что Сиверов, даже если и не спал с вечера до утра в своей постели, явно не совершал этой ночью ничего криминального. А все эти расспросы насчет алиби и прочих страшных вещей преследовали, судя по всему, какую-то иную цель. Это была прелюдия, но вот к чему?..
— Спрошу, — хмуро пообещал Басаргин, явно очень недовольный спокойствием Глеба. — Обязательно спрошу, не сомневайтесь. А такая фамилия — Прохоров — вам что-нибудь говорит?
«Вот так штука, — подумал Глеб. — Что же это он — пугать меня вздумал? Дескать, к Прохорову больше ни ногой, не то худо тебе будет. Странно. Он что — совсем дурак?»
— Прохоров — распространенная фамилия, — сказал Глеб. — У меня было несколько знакомых Прохоровых. Какой из них вас интересует?
Басаргин снисходительно усмехнулся с таким видом, будто не стоял на виду у всей улицы перед гостиницей, валяя дурака, а сидел за столом у себя в кабинете, а то и в допросной камере следственного изолятора и выслушивал басни взятого с поличным уголовника.
— Прохоров Степан Савельевич, — сказал он неприятным, «следовательским» голосом. — Местный житель.
— А! — радостно воскликнул Глеб. — Как же, знаю! Не далее как вчера имел счастье познакомиться. По-моему, он чокнутый, как крыса из уборной. Рассказывает, что якобы уже много лет поддерживает самые тесные отношения с этими. вашими. Ну, словом, с оборотнями вашими лесными. Странный человек. А что, он что-нибудь сделал?
— Значит, факт знакомства с Прохоровым вы не отрицаете, — проигнорировав вопрос, с типично ментовским непрошибаемым упрямством продолжал гнуть свою линию капитан Басаргин.
Глеб решил, что капитана пора немножечко осадить, пока он совсем не зарвался и не начал, чего доброго, при всем честном народе размахивать табельным оружием.
— Послушайте, герр капитан, — сказал он, — я что-то не пойму, что у нас с вами за разговор. Если это допрос, то потрудитесь сначала арестовать меня или хотя бы задержать по всей форме. Предъявите обвинение. ну, и так далее. Протокол составьте, а то ведь забудете потом, о чем мы с вами говорили, напутаете, а в результате пострадает кто-нибудь невиновный. А если это просто беседа двух свободных, чтящих российское законодательство и уважающих друг друга граждан. словом, если это просто дружеская болтовня, то либо скажите прямо, что вам от меня надо, либо я буду вынужден прервать беседу и откланяться. У меня, знаете ли, дел по горло.
Краем глаза он заметил, как водитель «уазика» насмешливо покрутил круглой башкой — дескать, дает фраер столичный! — и презрительно сплюнул в пыль у себя под ногами.
— Прохорова вы во сколько видели? — пропустив тираду Глеба мимо ушей, поинтересовался Басаргин.
Платя ему той же монетой, Глеб не спеша вынул сигареты, закурил и выжидательно уставился на капитана с таким видом, словно тот ничего не говорил.
Некоторое время они разглядывали друг друга в упор, причем Сиверов благодаря своим темным очкам имел в этой игре в гляделки явное, неоспоримое преимущество. Наконец Басаргин, у которого явно не было то ли законных оснований для задержания, то ли желания задерживать Глеба, то ли — и скорее всего! — ни того, ни другого, сдался и опустил глаза.
— Надо же, какие вы там, в Москве, дошлые ребята, — проворчал он, вытаскивая из кармана пачку «Беломорканала» и резко продувая мундштук. — Простой шофер, а права качаешь, как академик. Дай-ка прикурить.
Глеб с готовностью — дескать, когда со мной по-человечески, я тоже с дорогой душой — дал ему огня.
— Ты в бутылку-то не лезь, — дымя папиросой и с праздным видом озирая окрестности, миролюбиво сказал Басаргин. — Тебе что, ответить трудно?
— Да нетрудно, в общем-то, — так же миролюбиво сказал Сиверов. — Вечером мы у него были, на закате, часов в семь — в половине восьмого.
— О чем был разговор?
— А ты как думаешь? О том, как бы это нам пройти к монастырю и старой штольне. Ну, он нам и выдал: за смертью, мол, идете, дурачье столичное.
— Поссорились?
Глеб пожал плечами. Ему очень не нравилось направление, в котором развивался данный разговор.
— Я бы с ним поссорился, — сказал он задушевно, — да что толку? Видно ведь, что, с кем из ваших, волчанских, про монастырь ни заговори, результат всегда одинаковый: полные штаны, вонища и ничего больше. Этот монастырь у вас, как я погляжу, вроде слабительного.
— То есть расстались вы мирно? — настаивал Басаргин. — Или не совсем?
