На противоположном берегу ручья в мягкой земле отпечатался еще один след — такой же, как в доме, но уже не левой ноги, а правой. Возле него виднелся четкий отпечаток сапога, из чего следовало, что Басаргин здесь уже побывал и, значит, не просто идет по следу, а ведет московских гостей к какой-то хорошо известной ему цели, имеющей, надо полагать, большое воспитательное значение. Именно воспитательное, потому что никакого иного оправдания этой прогулке Глеб найти не мог, сколько ни пытался.
Вскоре они опять услышали назойливое, басовитое жужжание множества мух. Шедший впереди Краснопольский беспомощно оглянулся на Глеба: он явно уже сообразил, куда их ведут, и не испытывал ни малейшего желания видеть то, что им хотели показать. Но деваться было некуда: Басаргин уверенно и неумолимо, как машина, ломился по кровавому следу через подлесок, а замыкал колонну ленивый и неповоротливый с виду, но явно очень сильный сержант. Сиверов не оглядывался, но все время чувствовал у себя между лопаток его тяжелый, неприязненный взгляд.
Потом они увидели еще двух милиционеров, которые, отчаянно дымя сигаретами и отмахиваясь от мух, стояли над каким-то продолговатым, накрытым куском линялого, ветхого брезента предметом. Из-под брезента торчали уже знакомые Глебу порыжелые кирзовые сапоги. Теперь, когда их владелец лежал лицом вниз, было видно, что каблуки совсем стоптались, а на правом голенище темнело большое засохшее пятно, по которому суетливо ползали, то и дело взлетая и садясь, изумрудные мухи.
Басаргин сделал какой-то знак рукой, и один из сержантов, наклонившись, отвернул край брезента. Краснопольский издал сдавленный горловой звук и отвернулся. Глеб шагнул вперед.
Их вчерашний неприветливый знакомец лежал, прижимаясь к земле левой щекой, и в его открытых глазах копошились мелкие лесные букашки. Затылок у него фактически отсутствовал, снесенный одним мощным ударом; Глеб видел длинные, глубокие порезы, оставленные скорее всего острыми когтями, но по силе удара и характеру повреждений это смахивало на работу молотобойца, мастерски владеющего кувалдой. Если только на свете бывают кувалды с когтями.
Горла у Прохорова тоже не было. На его месте зияла огромная, черная от запекшейся крови круглая дыра с лохматыми краями, более всего напоминавшая след чьего-то укуса. Это было похоже на то, как если бы кто-то, зверски проголодавшись, вырвал зубами бок французской булки. ну, или кровяной колбасы.
— Он так и лежал? — спросил Глеб у Басаргина.
Вопрос был, честно говоря, неуместный. Такой вопрос мог бы задать эксперт, следователь прокуратуры или только что привлеченный к расследованию милиционер, но никак не шофер — мелкая сошка, которую привели сюда заодно с начальником экспедиции в сугубо воспитательных целях, чтобы смотрел, запоминал, делал выводы и впредь не совал свой любопытный нос куда не следует. Однако Глебу были нужны детали, а Краснопольский, похоже, еще недостаточно оправился от шока, чтобы принять участие в разговоре и тем более направить его в нужное Сиверову русло. Начальник экспедиции стоял в сторонке с землисто-бледным лицом и из последних сил преодолевал рвотные позывы. Глебу захотелось сказать ему, чтоб перестал бороться с естественной реакцией организма. Отошел бы в сторонку, поделился завтраком с обитателями местных кустиков — глядишь, и полегчало бы.
Но такой совет тоже прозвучал бы из уст обычного водителя довольно странно, и Сиверов выбрал из двух одинаково неуместных высказываний то, которое было нужнее. Впрочем, у него уже давно было ощущение, что Басаргин поглядывает на него вопросительно и недовольно, явно пытаясь сообразить, все ли московские водители так спокойно реагируют на кровь и имеют привычку вмешиваться в следственные действия или Глеб такой один. Поразмыслив секунду, он решил, что это уже несущественно: над экспедицией все равно сгущались тучи, и какие-то дополнительные подозрения, возникшие у начальника милиции в его адрес, мало что могли изменить в сложившейся ситуации.
— Нет, — медленно, будто сомневаясь, стоит ли с ним разговаривать, ответил капитан. — Это мои ребята его так положили. А он висел. Вон там, видишь?
Желто-оранжевый от никотина палец указал куда-то вправо и вверх. Глеб посмотрел туда и увидел сухой, обломанный не меньше года назад сук, торчавший из ствола сосны на высоте примерно двух метров. Сук был голый, острый, сантиметров семидесяти в длину, слегка искривленный наподобие сабельного клинка и когда-то, наверное, серебристо-серый, а теперь сплошь черно-бурый от запекшейся крови. Широкий, постепенно сужающийся книзу, густой потек того же цвета и происхождения тянулся по стволу дерева до самой земли, теряясь в толстом ковре серебристо-рыжей мертвой хвои.
— Как жук на булавке, — без особой необходимости добавил Басаргин. — Его счастье, что попал он туда уже мертвым. Хороша инсценировка, правда? Японцам с их харакири до нашего Степана далеко!
