Глеб медленно убрал протянутую руку и только после этого повернулся к капитану:
— Чего орешь? Весь поселок распугаешь.
— Ты ж у нас грамотный, — неприязненно скривив лицо, сказал Басаргин. — Должен бы, кажется, знать, что на месте преступления ничего нельзя трогать.
— Да, — сказал Глеб. — Извини. Знать — это одно, а помнить — другое. Я, видишь ли, редко бываю на месте преступления.
Подумал он при этом, что капитан Басаргин ведет себя как набитый дурак, разыгрывая перед приезжими и собственными подчиненными этакого комиссара Мегрэ. Ничего не трогать на месте преступления. Можно подумать, что он ожидает прибытия экспертов, которые примчатся сюда из области и сразу же кинутся снимать со всего подряд отпечатки пальцев!
— И вообще, — сказал он, — с чего ты взял, что это — место преступления?
— А что же это, по-твоему? — вертя в пальцах незажженную папиросу, поинтересовался капитан.
— Я тебе еще раз говорю: этот ваш Прохоров — ярко выраженный псих. Вчера мы его своим визитом, видимо, здорово разволновали, вот он и решил подкрепить свои россказни этой инсценировкой.
— А следы?
— Да мало ли чем их можно оставить! Следы. Сейчас в любом отделе игрушек продаются такие плюшевые монстры, что, если их лапами где-нибудь наследить, потом целое стадо академиков свихнется, пытаясь понять, что это за зверь тут пробежал.
Краем глаза Глеб заметил, как при этих его словах на лице Петра Владимировича возникло выражение, в котором внезапно вспыхнувшая надежда в равных пропорциях смешалась с искренней досадой. Надеялся Краснопольский, видимо, на то, что все чинимые экспедиции препоны и неприятности остались позади, а досадовал из-за того, что ему самому, ученому, умному человеку, такое простое и логичное объяснение не пришло в голову.
Глеб, который измыслил все это прямо на ходу, просто для того, чтобы спровоцировать Басаргина на дальнейшие действия, искренне пожалел своего временного начальника. Ах, как удобно было бы объяснить все здешние странности выходками деревенского сумасшедшего, который наслушался сказок и вообразил себя одним из их персонажей! Тогда на все это можно было бы с чистой совестью плюнуть и заняться нормальными, простыми человеческими делами: побросать экспедиционное снаряжение в кузов «шестьдесят шестого», рассадить на тюках людей и двинуть к истокам Волчанки. Как в песне поется: «Выверен старый компас, розданы карты и кроки».
Басаргин, в отличие от Краснопольского, воспринял эту версию с насмешливым спокойствием. Застывшее на его украшенной чапаевскими усами физиономии выражение словно говорило: ну-ну, давай, плети дальше, а мы послушаем.
— Сам посмотри, как все красиво складывается, — продолжал Глеб. — Что он псих — этого даже ты не станешь отрицать. И вот, чтоб его бредни больше смахивали на правду, а заодно чтоб нас к монастырю не пустить, — уж не знаю, чем мы ему там до такой степени не занадобились, — он все это устроил. Инсценировка-то простенькая, любительская! Перевернул табуретку, крови налил — неважно чьей, хотя бы и петушиной, — отпечатков на полу наставил, проволок по двору какой-нибудь мешок, и дело в шляпе. А сам, поди, сидит в кустах и в кулак хихикает, глядя, как ты тут следственные действия проводишь.
— Умен, — дослушав его до конца, констатировал Басаргин. Стоявший у дверей сержант при этом опять неприятно ухмыльнулся, всем своим видом выражая полное несогласие со словами начальства. — Моя бабка таких, как ты, быстроумными называла. Такому что ни скажи, а у него уж и ответ готов. По делу, не по делу — неважно, главное, что не промолчал. Ладно, раз вы такие умные, пошли дальше.
Краснопольский бросил на Глеба недоумевающий взгляд, но безропотно последовал за капитаном. Кажется, он был потрясен увиденным гораздо сильнее, чем стремился показать, и почти не огрызался в ответ на двусмысленные реплики Басаргина.
За то время, что они провели в доме, вокруг него собралась толпа: по ту сторону гнилого, покосившегося забора стояло человек двадцать пять — по преимуществу угрюмые, глядящие исподлобья мужики. Перед ними, по эту сторону ограды, прохаживался, шурша сапогами по уже поднявшейся почти по колено сорной траве, еще один мордатый сержант. Люди молчали, но молчание это было недобрым, и, пересекая замусоренный двор под их тяжелыми взглядами, Глеб чувствовал себя без вины виноватым. Ему невольно вспомнились слова Басаргина, сказанные у крыльца гостиницы: дождетесь, дескать, что вас местные мужики на вилы подымут.
Они прошли вдоль полосы примятой, испачканной кровью травы, по пояс в бурьяне преодолели пролом в гнилом заборе и вброд перешли прятавшийся в зарослях гигантских лопухов ручей. Вода в ручье была чистая как слеза, и одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, почему во дворе у Степана Прохорова нет колодца.
