– И поставили крест на его могиле. Следующим летом у нас было занято меньше трети коек, и половина ребят уехали до конца смены. Сплетни вернулись, как инфекция. Лагеря просто не стало. Чертовски жаль.
– А про паршивых овец – вы не помните имен?
Блумберг покачал головой.
– Лица помню, а вот с именами беда. Кажется, у них были какие-то клички. Но опять же, я не помню.
– А имя мальчишки, который пропал, вы помните?
– Ну, это легко. Оно столько раз всплывало. Скотт Фэллон.
Гурни записал имя.
– А кто-нибудь расследовал пожар в главном здании, который уничтожил картотеку с именами и адресами?
– Ага, расследование, которое привело в никуда.
– Но несмотря ни на что, вы остались здесь. Переделали лагерь в коттеджный поселок. Вы, должно быть, очень привязаны к этому месту.
– Лагерь “Брайтуотер” был когда-то волшебным местом. Счастливым местом. Я стараюсь об этом не забывать.
– Вы молодец. А как идет дачный бизнес?
– Бизнес – дерьмо. Но выживаем.
Гурни улыбнулся и протянул Блумбергу карточку с номером телефона.
– Спасибо, что нашли для меня время. Если вы вдруг вспомните что-то еще, какие-то события, может, имена или клички, пожалуйста, позвоните мне.
Блумберг, нахмурившись, смотрел на карточку.
– Вас зовут Гурни.
– Так точно.
– Не как корову?
– Нет, не как корову.
По пути обратно на Волчье озеро Гурни пытался соотнести новую информацию от Мо Блумберга со всем тем, что уже было ему известно.
Гомофобия явно была общим знаменателем, и ему не терпелось узнать, не вылезла ли она в разговоре Хардвика с детективом из Тинека.
Он съехал на обочину, достал мобильный и набрал Хардвика.
Тот сразу поднял трубку, что было хорошим знаком.
– Ну что, орел?
– Просто любопытствую, удалось ли тебе встретиться с человеком из Тинека?
– Удалось, посидели, поговорили. Если вкратце, он по горло сыт политикой в этом деле.
– Политикой?
– Какие-то непонятные приказы сверху. Приказы серьезные – нужно их выполнять, но в то же время довольно неоднозначные. Ясно одно: они спускаются с верхних слоев атмосферы, от тех, кто твою карьеру одним щелчком пальцев может спустить в унитаз, как дохлую муху.
– И что твой новый друг обязан делать, чтобы избежать судьбоносного щелчка?
– Держаться в стороне, подальше от минного поля, и поверить, что дело под контролем у надежных людей.
– И снова это минное поле.
– Чего?
– Фентон сказал мне, что я как слепец на минном поле.
– Приятно, когда все на одной волне.
– А он не знает, в чьих надежных руках находится дело?
– Ему намекнули, что про этих людей даже заикаться не стоит.
– Слышу отголосок предостережений Робин Вигг. Как ты думаешь, что вообще происходит?
– Хрен его знает. А парень в Тинеке знает только, что ему не положено что-либо знать, говорить или делать. И его это страшно раздражает.
– Его раздражение может сыграть нам на руку.
– Я тоже об этом подумал. Я сказал ему, что нам бы очень хотелось узнать бывал ли Бальзак в лагере “Брайтуотер”, не было ли у него предвзятого отношения к геям, а также не был ли он в прошлом знаком с Голлом, Хораном или Пардозой.
– И?
– Он сказал, что будет счастлив нам помочь и выяснит все, что сможет, главное, чтобы никто об этом не узнал. Я его успокоил – сказал, что с радостью сообщу, что это дело развалил я, и запихну его в задницу этим ребятам из верхних слоев атмосферы.
– Думаю, ты растопил его сердце.
– Посмотрим, какую информацию он для нас раздобудет. А ты-то доложи, как прошло твое свидание с Мо.
– Он рассказал, что то лето, когда Пардоза ездил туда, было жутким. Пропал один из мальчишек. А потом ходили слухи, будто его убили за то, что он был геем. Но проблема в том, что нет никаких доказательств.
– Но снова всплывает все тот же лейтмотив.
– Вот-вот.
– Что еще он говорил?
– Все твердил про паршивых овец в стаде. Но имен не вспомнил. Имя Пардозы ему якобы ни о чем не говорит. Может, я ему звякну еще раз, пока он не улетел в Тель-Авив, может, фамилии Бальзака, Хорана и Голла пробудят какие-то воспоминания.
– Что в остальном? Как Мадлен?
– Очень нервничает. К слову сказать, мне пора. Я слышал, приближается неслыханная снежная буря.
Чем дальше на север он продвигался, тем чернее все вокруг становилось. Доехав до вершины последней гряды перед Волчьим озером, он остановился на обочине. Наконец-то попав в зону покрытия сигнала, он набрал Мо Блумберга.
Включилась голосовая почта. Гурни оставил ему сообщение: назвал имена жертв, которые не упомянул при встрече в Оттервиле, и для пущей верности имя Ричарда Хэммонда, и спросил, не вызывают ли эти имена каких-нибудь воспоминаний о том ужасном лете.
Когда он выехал обратно на дорогу, небо над ним приобрело зловещий иссиня-черный оттенок, а в лучах фар видно было, как падали редкие снежинки.
На середине извилистой дороги от вершины горы к озеру фары его осветили сосновую чащу, и он заметил какое-то движение. Гурни затормозил и включил дальний свет, но зверь, кем бы он ни был, уже исчез в дремучем лесу. Он слегка опустил стекло и прислушался. Но в лесу стояла полная, оглушительная тишина. Он двинулся дальше.
