Вот такие дела, Фаус. Одни только волки да ветер.
Несчастный лес.
Вообще он ведь никогда не был особенно статным, понимаешь?
Правда?
Эти деревья посадили наши прадеды, а прежде тут было пастбище. Лес вырос неладный. Посадить деревья — дело непростое. Недостаточно просто воткнуть в землю еловые саженцы. Все гораздо сложнее.
Как же тогда восстановить лес?
Санторсо отломил кусочек коры от бревна, на котором сидел. Снаружи кора была серой и морщинистой, а с изнанки — розоватой. Словно живое существо.
Когда мы были маленькими, продолжал Санторсо, нас учили никогда не взбираться на лиственницы. Их ветки легко ломаются.
А какие деревья годятся для лазанья?
Ели. Они крепкие, и в них есть гибкость, ветви так просто не сломать. Сам посмотри, все ели выстояли во время бури. Но штука в том, что никому и в голову не придет сажать ели. Их древесина невысоко ценится.
Жаль.
А вот лиственницы прочные и потому востребованы. Только вот ветки хрупкие, и ребятишки срываются. И под ветром лиственницы ломаются. Боже неправый.
Занятный человек этот Санторсо, подумал Фаусто. И чуть погодя спросил:
Тебе не нравилось работать лесником?
Нравилось. Помогать лесу было хорошо.
Тогда почему же ты сменил занятие?
Нас сделали чем-то вроде полицейского отряда. А мне это было не по душе.
Санторсо потушил сигарету, воткнув ее в снег. Решительным движением оторвал от лыж кожаные полоски, свернул их и сунул в карман куртки. Положи их в теплое место, сказал он, если захочешь использовать снова. Сейчас холодно, и от них никакого прока.
Пожалуй, я лучше спущусь пешком. Куда принести потом лыжи?
Оставь себе. Потренируешься, наберешься сноровки.
Санторсо вытащил свои лыжи из сугроба, надел их и застегнул крепления, проделав все так, словно обул старые башмаки. Затянул ремешки и зафиксировал пятку — это было необходимо для спуска, взял палки. И повернул обратно к поселку. Он пробирался между поваленных деревьев, и, несмотря на следы бури, было приятно смотреть, как он чертит лыжню на свежем снегу.
Настали ясные морозные дни, раньше Бабетта любила такую погоду, она называла ее зимней сказкой. Утром десять — пятнадцать градусов ниже нуля, под ногами скрипит снег, а внизу, в долине — ослепительно-острые горные хребты, вырезанные на фоне лазури, такой пронзительной и чистой, что над Фонтана Фредда можно было запросто увидеть самолеты, летевшие в Париж, различить в вышине их крылья, корпус и даже вереницу иллюминаторов. Самолеты сверкали под солнцем. Иногда, глядя на них, Бабетта размышляла, видна ли оттуда, с высоты, Фонтана Фредда. Может быть, именно сейчас командир объявляет пассажирам, что самолет пролетает над Маттерхорном или Монбланом, и, может быть, люди, оторвавшись от завтрака, смотрят из иллюминаторов на заснеженные просторы, которые раскинулись между двумя столицами, и думают: а это ведь Альпы. Раньше Бабетте нравилось быть здесь, внизу, оставаться наблюдателем и совсем не хотелось меняться местами с каким-нибудь скучающим пассажиром. Но теперь она была не прочь оказаться внутри самолета. Бабетта вытащила из своего внедорожника пакет с хлебом и газеты, посчитала машины, припаркованные у выхода с фуникулера. Если машин было много и они выстраивались даже вдоль домов, значит, день удался, работы вдоволь. Сейчас машины стояли даже возле сеновала Джеммы — ресторан пустовать не будет. Кстати, надо бы навестить на днях Джемму, подумала Бабетта, отнести ей остатки кукурузной каши для кур и, пожалуй, угостить куском пирога и мандаринами. Пакет с хлебом был слишком тяжелый, и Бабетта тащила его за собой по снегу, потом по ступенькам на террасу и дальше до кухни.
Они с Фаусто стали обсуждать меню на день и так называемое «меню для рабочих», занятых на лыжной трассе. Двенадцать блюд на выбор к обеду за десять евро: первое, второе с гарниром, хлеб и кофе. Фаусто предпочитал разнообразие и не хотел готовить одно и то же изо дня в день.
Может, на гарнир приготовить кабачки? — пред ложил он.
К кабачкам они даже не притрагиваются, приходится все выбрасывать.
А что, если вместо пасты сделать ризотто? С редисом и луком-пореем.
Забудь об этом.
Все как всегда: паста, мясо, картошка, сыр; стоило заменить мясо на омлет, как над столами раздавался недовольный ропот. Бабетта уже порядком устала от этого. Любая попытка изменить меню наталкивалась на полное безразличие, а порой даже на враждебность, в итоге приходилось сдаваться и хоронить все новые идеи. Такие, как, например, выращивать на террасе зелень и добавлять ее в блюда «для рабочих» или поставить спектакль.
Зашел один из местных и, заняв свой привычный столик, спросил:
Ну что, видал, какой ветер поднялся?
Да уж.
Ты, наверное, даже не знал, что ветер может выкорчевывать леса.
Он хотя бы что-то может, в отличие от остальных.
То есть?
Так, ерунда. Я пошутил. Кофе?
