Люди не боялись ни снега, ни мороза, ни диких зверей, ни погони, без сомнений, идущей по следу. Чего бояться? Догонят – будет бой. Скорее всего, последний для всех присутствующих. Но ведь никто и не собирался жить вечно. Умирать, так умирать! В бою, с верным оружием в руках, прихватив с собой побольше врагов. А пока живем, надо ночевать, не пренебрегая ни возможной защитой, ни удобством. А потому большим кругом стояли сцепленные возки, пока защищающие только от ветра, а малым, внутренним, лежали бревна для сидения, толстые, очищенные от коры и сучьев.
Десяток повозок, полсотни людей. Из них взрослых мужчин не более полутора десятков, если считать таковыми и трех подростков, еще не видевших своё четырнадцатое лето, но уже приближающихся к этому рубежу. Половина воинов, укутанных в волчьи куртки, рассыпалась по возкам, вглядываясь в темноту ночного леса. В руках луки, на поясах мечи и клевцы, нетипичное для этих мест оружие. Остальные едят, неторопливо, но быстро. Закончив трапезу, меняют товарищей. Женщины и дети уже насытились. Первые тихонько суетятся, занимаясь нескончаемой бабьей работой, а мелочь греется у костра, внимательно слушая единственного на весь лагерь старика, убеленного сединами, но еще крепкого телом.
– Было это не так уж и давно, – спокойно и размеренно вещает тот, – еще и полсотни лет не прошло. Я уже мог на скаку сбить стрелой сокола, парящего в небе, но пока не удостоился права сменить охотничий лук на боевой и повесить на пояс клевец. В то время слуги Сожженного еще не проклинали народы в своих храмах и не пытались стереть чужие стойбища с лица земли. И жизнь наша была хороша и привольна, хотя всегда найдутся те, кто хочет жить не своим трудом, а грабежом чужого богатства. Жил тогда в наших степях один клан. Небольшой, но богатый. Глава клана был прославленным воином, а его жена – верной спутницей, достойной своего мужа. Пять сыновей-богатырей вместе с кунаками* помогали отцу пасти бесчисленные табуны, а их жены и сестры следили, чтобы мужчины в любой момент могли утолить голод густой чорбой*. Клан жил в мире с соседями, и ничто не предвещало беды. Но однажды стойбище оказалось на пути валахского набега. Нет, я ничего не путаю, тогда валахи ходили в набеги… Налейте-ка мне отвара, сорванцы, а то что-то першит в горле.
Сидевшая ближе всех к большому котлу с горячим напитком девчушка вывернулась из огромного отцовского тулупа и поднесла старику дымящуюся кружку. Старик шумно отхлебнул и откинул назад голову, о чем-то задумавшись.
– Деда, – несмело пискнул самый маленький из слушателей, – что было дальше? Они отбили валахов?
– Нет, – покачал головой старик. – Хозяева бились как львы. Каждый из них стоил пяти валахских воинов, а то и десяти. И каждый убивал по пять, а то и по десять. И даже беременные женщины и маленькие дети уходили, лишь отправив к Цхерну одного или двух врагов. Но тех было слишком много. И настал момент, когда защищать стойбище стало некому. Клан погиб.
Старик замолчал, и в тишине стало слышно, как тихонько всхлипнула одна из девочек. Дед покачал головой и продолжил:
– Выжил лишь младший сын вождя. Он пас табун на дальних пастбищах, а когда к вечеру вернулся домой, обнаружил лишь дымящиеся развалины, заваленные трупами. Лицо воина стало подобно каменной маске, и сердце его от этого зрелища превратилось в камень. На рассвете запылал погребальный костер, на вершине которого лежали отец и мать воина, его братья и сестры, друзья и товарищи, жена и нерожденный сын, пронзенный мечом прямо во чреве матери. А на следующем закате к соседнему стойбищу одинокий всадник пригнал табун лошадей. «Моего клана больше нет, – сказал воин. – Мне одному эти кони будут только мешать». «А ты, – спросили его люди, – что собираешься делать?» Воин усмехнулся: «В этом мире тесно двоим. Должен остаться либо я, либо те, кто убил мой клан». «Хотя бы назови своё имя, чтобы мы могли просить Цхерна помочь тебе». И снова усмехнулся воин: «Мне не нужна помощь богов, раз они допустили то, что случилось. И у меня больше нет имени. Тот, кто носил старое, умер вместе с родными. А имя того, кто пришел на смену, прозвучит в журчании ручья из вражеской крови». Он развернул коня и исчез в степи. Чтобы больше никогда не попасться на глаза людям нашего народа.
Старик принял из рук подошедшей женщины кружку с новой порцией отвара и задумался о чем-то, время от времени шумно отхлебывая.
– А дальше, деда? – вновь прозвучал тот же голосок.
