— Почему не надо? Сейчас твой глаз заверну и дам.
— Слышь, ну, извини!
— На первый раз прощаю…
Антон выдернул палец и оттолкнул от себя длинноносого. Тот со стоном отскочил в дальний угол.
— Кому еще счастья дать? — спросил Антон, глядя на фурункулезного.
— Да пошел ты, псих!
Все дружно отошли от него. Все правильно, конфликт не исчерпан, и еще не известно, что с ним будет дальше.
Но за ночь ничего не произошло, а утром половину камеры развели по «хатам». И длинноносого Кузему с фурункулезным Котовасом увели. Без них дышать стало спокойней.
Две ночи Антон провел на «сборке», но вот, наконец, после бани, выдав комплект тюремного скарба, его препроводили в общую камеру.
Он зашел, вытер ноги о мокрую тряпку, поздоровался, назвался и бросил «скатку» на свободное место, благо, что такие имелись.
— Эй, а разрешение спросить?
Антон стиснул зубы, глядя, как со шконки в дальнем углу поднимается недавний знакомый с фурункулезным лицом. Отличное место у Котоваса, в «блатном углу», значит, хорошо его здесь приняли. Вряд ли он собой что-то представляет, но, может, знакомство какое-то козырное у него здесь.
Арестанты лежали на шконках, и только трое сидели за столом — судя по всему, местный «блаткомитет» во главе со «смотрящим». Суровые люди, молчаливые, на Антона смотрели хмуро, но без угроз и насмешки. Не будь здесь фурункулезного, они бы слова ему не сказали. Серьезные люди сначала присматриваются к новичку, а потом уже решают, какие разговоры с ним вести.
— Я в «блатной угол» не набиваюсь, — исподлобья глянув на фурункулезного, процедил Антон. — Жизнь сама все расставит по местам.
— Жизнь тебя раком поставит… Если Куземе в глаз воткнул, то уже крутой, да? — Котовас остановился, не доходя до Антона, и покосился на блатную троицу, что осталась у него за спиной.
— Чего тебе надо?
— Так, это, а вдруг ты законтаченный? — опять же с оглядкой, глумливо усмехнулся Котовас. — Порядочных людей зафоршмачишь.
— За слова отвечаешь? — хлестко бросил в него Антон.
— Сладкий ты, подозрительно это. Твое счастье, что хата у нас не беспредельная, а то я бы…
— Что ты? — пристально посмотрел на него Антон.
— Брат, скажи ему… — с надеждой посмотрел Котовас на худощавого мужчину с большими глазами на узком лице, но тот лишь пренебрежительно махнул рукой, призывая его отвалить в сторону.
— Ты кто такой? — обратился к Антону широколицый, щекастый мужчина с глубокой морщиной на лбу, на вид лет пятидесяти. Судя по его поведению и манере говорить, он был здесь за «смотрящего».
— Антон я.
— По какому ходу?
— По второму.
— Где мотал?
Антон назвал город и номер колонии, где отбывал срок.
— Когда?
— Шесть лет как откинулся.
— Молодой ты, — удивленно повел бровью широколицый.
— Я в шестнадцать загремел. Два года на «малолетке», потом на «взросляке». Двадцать шесть мне.
— За что мотал?
— За рубль сорок четыре, — ответил Антон, имея в виду номер статьи, по который был осужден. — Четыре рубля на сдачу получил.
— И все отмотал?
— От звонка до звонка… Я в «отрицалове» был, нельзя мне было по-другому…
— Не гонишь? — уважительно глядя на него, спросил «смотрящий».
— Гонят маляву…
— Это само собой… Сейчас за что закрыли?
— Хату выставил… Думал завязать, учиться поступил, да вот не удержался. Карась такой жирный был… Чего говорить, дело прошлое.
— С кем на воле знаешься?
— Говорю же, завязал я, никаких дел. В институте учился. На экономическом. Три курса, а на четвертом погорел…
— А я смотрю, на «ботаника» ты смахиваешь, но слышал, как ты в глаз кому-то заехал…
— Копоть научил.
— Копоть?
— Да, Виктор Андреевич. Мы с ним в «кондее» парились…
— Он сейчас в законе.
— Да? Не знал….
— А я знаю. И его самого знаю… Я ему прогон на тебя сделаю.
— Кастальский моя фамилия. Он должен меня помнить, я ему свою пайку отдавал. Меня на десять суток закрыли, а его два месяца там держали, без пересадок…
— Что, и через матрас не пропускали?
— Говорю же, без пересадок…
Закон не позволял держать зэка в штрафном изоляторе больше пятнадцати суток. Но арестанта можно было выпустить по истечении этого срока, дать провести ночь в общей камере, а потом снова закрыть в «кондее». Это и называлось — «пропустить через матрас».
— Что у вас там за бес на зоне рулил?
— Полковник Кожин. Или просто Шкура… Тяжело было…
— И ты держался?
— Да мне-то что! Мне два месяца оставалось, когда прессовать начали, а Виктору Андреевичу еще три года оставалось. Он потом зону на бунт поднял, но уже без меня…
— Потому и короновали… Значит, Кастальский? А «погремуха»?
— Касталь.
— Значит, по нашим воровским законам жить собираешься?
— Здесь — да, а на воле — нет.
— Так не бывает, — покачал головой «смотрящий».
— Бывает, — твердо ответил Антон. — Я пробовал.
— Получилось?
— Не очень.
— Тогда беса не гони и слушай, что тебе старшие говорят… Котовас! Шконарь свой освободи!
Блатные еще не приняли Антона в свою среду, но уже оказали ему знак внимания — выделили ему если не самое почетное, но близкое к тому место. Это был хороший знак, но до полного признания еще далеко…
