"Выпендрежник", — угрюмо подумал Яков, глядя, как танцуют, медленно оседая вниз сбитые лапами в полёт снежинки. Медным, гулко звякнула мушкетная полка, заскрипели солдатские сапоги — Лоренцо и Ганс ушли во тьму вслед за зверем. Воцарилась тишина — мертвая, пробирающая до кости, тишина ожидания. Новый звук — Яков обернулся:
Анна подобрала валяющиеся на снегу вещи, села и начала методично чистить их от грязи. Руки двигались мерно, механически — как у игрушки. Нюренбергской детской игрушки на пружинах, с особым ключиком. Яков поежился. Что-то жуткое было в этих неживых, ровных движениях.
— Жизнь наша собачья, все ждать и догонять. Хоть сам хвост отращивай, — мрачно подумал он, поправляя шляпу. Ветер унялся, небо затянуло облаками и мглой. Пробирался под плащ, кусал за уши мороз. Вдали спал город — неровной зубчатой грудой чёрного камня. Серебристой, тонкой полосой в вышине — крест на шпиле. Внезапно от каменной груды налетел, ворвался в уши вой — протяжный, переливчатый вой, рвущийся явно из нечеловеческой глотки. Анна вздрогнула, с сухим шелестом выпал из ее рук солдатский плащ. Вой повторился, потом ещё. Выстрелов и крика не слышно.
— Выпендрежник, — выругался Яков. Громко, больше Анне, чем себе, — когда вернётся, будет ему караул вне очереди... Поймал Аннин дикий взгляд, усмехнулся и повторил: — не бойся, когда.
Стрельбы не слышно. Вой повторился опять, потом ещё раз. Ближе. Затрещали ветки в кустах. А потом из тьмы выкатилась лохматая серая тень. Анна шумно выдохнула — одно слово, на вдохе: живой. Серый хвост играючи махнул в воздухе, провел ей по щеке и вздернутому носу. Зверь подошёл, впечатывая тяжелые лапы в снег, мотнул лохматой башкой и положил Якову под ноги нечто. И уставился на капитана с видом довольным, до ужаса. Аж хвостом завилял, стервец эдакий.
— Я же просил, без шума, — рявкнул капитан и лишь потом посмотрел на снег у себя под ногами. Очки. Круглые толстые очки на железной раме с прищепкой.
— Ну конечно же, — прошептал Яков, — кто же ещё это мог быть. Кто готовит бумаги, но сам ничего не подписывает?
Затрещали кусты, вслед за волком на свет вышли Ганс и Лоренцо. И, меж них двоих, третий, с заломленными за спиной руками. Майстрер Карл Хазер, штадтшкрибер города Мюльберга. А если по-простому — городской писарь.
— Но зачем? — выдохнул Яков ему в лицо.
— Все в порядке, капитан, — кивнул стрелок Ганс, проходя мимо, — все, что надо, нашли. Станок и деньги. Распорядитесь насчёт охраны.
Яков кивнул. Машинально. А потом поймал взглядом взгляд близоруко сощуренных писарских глаз и спросил ещё раз, не веря:
— Зачем?
Тому бы промолчать, подумать, поискать ответ. Мог бы и соскочить — несмотря ни на что, Яков ещё толком не верил в его виновность. Не сочетался этот тихий, вежливый человек с опаленной землей и тягучим, сладким запахом пала от тюремной башни. Но того прорвало — страхом и безумной, смывающей человеческие черты ненавистью
— Аllies for kaiser vohl, капитан. Вам, воякам, можно, а мне нельзя?
«А юнкер всерьез думает, что не человек», — усмехнулся Яков и махнул Гансу рукой — увести. Увели. Истоптанная сапогами земля опустела. Лишь зверь остался сидеть на снегу. Вокруг шеи — кольцо тонких рук, лобастая морда щурится, довольная, что Аннины пальцы чешут за ушком.
"Тут и без меня обойдутся", — подумал капитан, развернулся и пошел прочь. От ночи осталось всего-ничего, скоро рассветет, и Якова поднимут опять не знающие жалости барабаны.
Под арку, дверь, лестница, спящая казарма, эхом от стен — стук сапог.
— Благослови тебя бог, солдат, — окликнули его у самой двери. Тихий переливающийся голос. Безумная, та самая, что прибилась в первый день к роте. Солдатский плащ на плечах, смятой копной — черные, как ночь, волосы. Отрастают уже.
— Подъема еще не было, — ответил капитан, толкая дверь комнаты от себя. И сходу завалился на кровать, не снимая сапог и не зажигая света. За окном плескалась ночь, густая и темная, как всегда перед рассветом.
Все закончилось, — ударила в виски тягучая, ленивая мысль. Ватным, пушистым обухом. Яков Лесли, капитан роты так и заснул в ту ночь. Не раздеваясь и не думая о том, что осталось позади. О городе, писаре, заговорах, врагах и прочем. Перед глазами стоял оставленный позади пустырь, лохматый зверь и рыжая девушка, обнимавшая его за шею.
3-19
Рассвет
А по лохматому зверю, по рукам Анны пробежала вдруг дрожь. Странная, непонятная дрожь, перекинувшася на Анну уколами колючих искр. Она вздрогнула, невольно закрыла глаза, чувствуя, как плывет и тает в руках голова и мощная шея. Длинная шерсть вдруг перестала щекотать нос. Тепло обожгло ладони на миг. А потом тело выскользнуло из ее рук. Она обернулась было. И в ушах прошелестел ласковый, твердый, чуть дрогнувший голос
— Подожди. Не открывай глаза.
