— Прости, дочка, прости, — торопливо заговорила. — Не плачь... О хорошем помни. Живи дальше, обо мне не думай. Так должно быть. Все не зря... Люди все равно выживут, а великородные станут слабее. Я не со зла, поверь. Перед тобой никогда душой не кривила. Веришь? Веришь?
Я шептала, что верю. Я не знала, верить или нет, и не замечала, как слезы заливают щеки. Маг морщился, явно с неудовольствием наблюдая мои слезы, нетерпеливо постукивал длинными пальцами и все смотрел то на меня, то на матушку, то на Таора, но для меня его взгляды не имели значения. Я видела перед собой только светло-серые глаза мамы, а все остальное расплывалось.
— В слабости может быть скрыта великая сила, помни... — шепнула мне на прощание матушка.
Когда маг раскрыл прямо в стене огромный огненный круг, и шагнул в него, забирая с собой мою мать, я онемела. Превратившись в статую, застыла, глядя в опустевшую стену.
«Как. Это. Может. Быть?»
Руки Таора развернули и привлекли меня к себе. Широкая ладонь легла на голову.
— Ты не могла знать, ягодка, — тихо произнес над ухом. — Никто не знал. Твоей вины нет.
— Как это может быть? — просипела я вслух, чувствуя как мертвой деревяшкой приникаю к телу теплого живого Волка. — Как?!
Он рассказал мне, что знал. Рассказал, что Крис сам нашел его, сличив найденный след от магии с плетением вируса, который маги уже изучали... Рассказал, что маги не могли найти Аглу, потому что она пользовалась настолько малой мерой Силы, что это было незаметно. Рассказал, как шел уже с Крисом по следу, что они нашли Аглу в поселении низкородных Змей. Позже оказалось, что это ее родина. Рассказал, что она не пыталась отрицать, сразу признала, что создала вирус на основе собственной крови и лично принесла его на территорию Змей.
— Возомнила из себя... Крис сказал, что много Змей без нюха остались, может навсегда. Решила, что имеет право... — Таор сдержанно поглаживал меня, пока говорил. Он часто прерывался, заметно сдерживался, стараясь не употреблять слишком эмоциональных эпитетов по отношению к Агле, но я предполагала, что он о ней думает.
Я не смогла слушать его слишком долго, попросила замолчать.
Кто-то стучал в лавку, было слышно как на дороге кто-то ссорился, местный забулдыга пьяно пел, орали кошки, курицы, шла обычная жизнь. Это было самым странным: жизнь у кого-то шла, а у меня — распадалась. Лежа головой на коленях Таора, я смотрела в потолок, а потолок неудержимо расплывался на множество белых точек, ссыпаясь мне в глаза как крупа или град. Я считала эти точки-градины.
«Крупинка. Еще крупинка. Потолок же твердый, почему он так себя ведет?»
Не знаю, сколько времени прошло. Я молчала, Таор — тоже. Не знаю, считал ли он крупинки или считал минуты, но я была благодарна, что Волк ничего не говорит. Сейчас я бы не пережила речей. Одна его рука лежала у меня под грудью, а вторая медленно поглаживала мои волосы. Думаю, без этих рук я осыпалась бы на кровать крупинками, как потолок.
«Аса — дочь преступницы», — проговорила мысленно, примеряя на себя новую роль. И сразу же меня озарило другим пониманием. У великородных не бывает человеческих детей...
— Если Агла — великородная, получается, она мне не настоящая мать? — заговорила первой.
Говорила спокойно. Никаких эмоций я сейчас не испытывала, только пустоту.
— Да... Получается так, — после нескольких секунд молчания подтвердил Таор. Он смотрел на меня сверху, трогал пальцами волосы, гладил. Солнце село, и я видела глубокие тени на его скулах, под носом, шеей. Щетина тоже темнела, светились только волчьи глаза.
Хмыкнув, я продолжила смотреть в потолок. Тот распался на очередную крупинку. Еще и это... Мама — или уже не мама — всегда твердила, что мое появление — чудо, что она встретила моего отца в лесу. С мечтательной улыбкой она говорила, что он стал в ее жизни случайным путником, а может просто лесным духом, явившимся к одинокой травнице, которая годами мечтала о дочери. Я всегда была не похожа на нее, думала, что пошла в отца. Может поэтому тянулась к лесу... Кто мои родители на самом деле? Не узнать теперь. Я вспомнила сон, в котором лежу одна в лесу. Как Таор будет иметь со мной дело, зная, что в боли его рода виновата Агла? Сейчас он уйдет и... все. Просто — все.
— Тебе, наверное, надо идти, — с трудом перевела на Таора взгляд, стараясь даже улыбнуться. — Не хочу заставлять тебя со мной сидеть. Иди, ты нужен своим.
Волк не пошевелился.
— Да, — произнес. — Нужен. Тебе.
— Я — человек безродный, Таор... — голос я не удержала. Он дрогнул и сорвался в писк, как в пропасть улетел, не найти. — Теперь даже не знаю, чья я...
— Это просто. Ты — моя селянка, — спокойно ответил Таор. Так утвердительно говорят, что вода — мокрая, а огонь — горячий. — Даже не жди, что оставлю.
