Непонятно было, над чем они там, сзади, смеялись, – кажется, иногда совсем уж без причины, и от этого беспричинного смеха на душе становилось как-то по-особенному легко. Черт, думал Арсений, а ведь он даже уже и не помнит, когда Заяц в последний раз вот так громко и беспричинно грохотал – до слез в газах, почти до икоты. Наверное, никогда… Федька всегда производил впечатление серьезного, не по-детски рассудительного мальчишки, и как же радостно было сознавать, что на самом-то деле его сын совсем не такой! Что на самом деле он – нормальный ребенок, такой же, как и все дети, у которых нет особенных причин слишком рано становиться серьезными.
А ведь это она, Майя, его рассмешила.
И за это он готов был носить ее всю жизнь на руках. Пусть только попросит, потому что сам он предложить наверняка постесняется. И готов был отдать ей полцарства, если бы оно у него было, и даже не полцарства, а все царство без остатка и в качестве бесполезного приложения отдал бы и сердце свое, и душу свою, и все на свете бы отдал…
И как это у нее получается? Хотя если подумать, то никакого особенного секрета в этом нет, не специально она старается, чтобы Федора рассмешить, а просто смеется, потому что ей смешно. Дети ведь на то и дети, чтобы смеяться без причины, и пусть для некоторых это «признак дурачины», а для Арсения это совсем никакая не «дурачина», а нормальное и естественное для ребенка состояние…
Поймав себя на мысли, что в который раз уже за время пути мысленно называет «детьми» и Федора, и Майю, он улыбнулся. И правда, ощущение такое, что на заднем сиденье у него не женщина и мальчик, а два ребенка, мальчик и девочка, и девочка эта годами чуть-чуть постарше, только и всего…
«Черт, а ведь здорово, наверное, когда их двое… Мальчик и девочка…» – мелькнула непонятная мысль, развивать которую он не стал, снова переключив мысли на Майю.
Двадцать пять, кажется, ей? Что-то она говорила о своем возрасте. Он вспомнил себя в двадцать пять – полностью загруженный рабочими проблемами, начинающий, неуверенный в себе директор фирмы. Нет, в двадцать пять у него уже не было способности так смеяться… Кажется, он оставил ее в глубоком детстве, похоронил в самых глубоких слоях подкорки, и вот теперь она вдруг потихоньку начала оживать, просыпаться, давая возможность стряхнуть с плеч тяжелый груз прожитых лет и снова ощутить себя ребенком.
И все благодаря ей. Необыкновенной девушке Майе. И как это он раньше жил, не зная, что она где-то рядом? И как собирается жить дальше – без нее? И почему это глупый Федор так настойчиво запрещает ему на ней жениться?..
Эта мысль увлекла его до такой степени, что результат стал очевиден уже через пару минут: машина, взвизгнув тормозами и едва не свалившись в кювет, застыла на обочине в каких-то сантиметрах от резкого обрыва.
Сзади дружно завизжали. Арсений вытер рукавом мелкие капли пота, выступившего на лбу, обернулся и ободряюще сказал:
– Все в порядке. Просто камень под колесо попал. Ничего страшного…
Они быстро успокоились и снова занялись своими делами, с увлечением играя в какую-то непонятную игру, где в качестве награды выигравший получал возможность щелкнуть по лбу своего товарища. Чаще всего эта возможность выпадала Федору, и Майя каждый раз преувеличенно громко взвизгивала, и жмурилась от страха, и ругалась: «Ну, Федька! Ну погоди у меня!» – а Федор в ответ заливался смехом и складывался пополам от этого смеха, а потом они начинали смеяться вместе…
Арсений, ужасно на себя разозлившийся за этот эпизод на дороге, который мог бы закончиться весьма плачевно и даже трагически, за все оставшееся время в пути больше ни разу не позволил себе никаких «дурацких» мыслей. Больше того: ни разу не взглянул на Майю, не попытался поймать ее смеющийся взгляд в зеркале заднего вида и даже музыку в магнитофоне сделал чуть потише, не из практических воображений, а просто из вредности.
Хотя этой его «вредности» никто даже и не заметил. Им вообще не до него было – так сильно они были увлечены друг другом. Хорошо, конечно, только все же немного… обидно.
Он так и обижался на них всю оставшуюся дорогу – до тех пор, пока они не приехали наконец на турбазу. Заглушив двигатель, облегченно вздохнул: все, теперь можно расслабиться. Можно смотреть на Майю, сколько хочется, не боясь трагической развязки, можно потакать глупым мыслям, можно впадать в детство – потому что теперь уже ничто этому не мешает.
Подхватив в обе руки два огромных пакета из багажника – и чего только она туда наложила? Ведь говорил же: ничего не нужно, все сам куплю! – Арсений бодренько направился к угловому деревянному домику, в котором проживал обслуживающий персонал.
